Но Чуриллов не мог не смотреть на Ольгу, у него внутри всё оцепенело, заполыхало яростно, жарко, тревога и нежность защемили сердце, для него разом перестали существовать и тюрьма, и коридоры, и приговор, который он уже выслушал, и плосколицый злой конвоир с оттопыренными ушами нерадивого гимназиста, вконец замученного родителями, дравшими его за прогулы, за насморк, кляксы в тетрадях, фискальство и продырявленные штаны, — и дравших нещадно, раз конвоир стал таким, — Чуриллов задохнулся воздухом, разорвавшим ему грудь, выкрикнул, что было силы:
— Ольга!
Конвоир хряснул его прикладом винтовки по хребту, вогнал в проём между двумя пилонами, окрашенными в противный коричневый цвет — цвет конюшни, — зашипел, будто рассерженный суслик:
— Ты чего, падаль?!
Это шипенье заглушило всё вокруг, Чуриллов оглох, он так и не услышал, отозвалась Ольга на его крик или нет, хотя ему почудилось, что часть её отчаянного страшного отклика он засёк, ухватил буквально последний звук:
— …ле-е-е-г!
Но отозвалась Ольга на самом деле, или же это было наваждение, забитое прикладом конвоира назад, он так и не понял, не узнал, хотя это было для него очень важным…
Список расстрелянных был опубликован в «Петроградской правде» в первом сентябрьском номере…