— Не стоит беспокойства, Сергей Фролович. Служанка тебе пригодится для собственного употребления. Как процветаешь в богоспасаемом граде Харькове?
Сычев малость подумал и затараторил:
— Забот много! Покрасили фасад губернской тюрьмы, заставили самих заключенных. Ловко? Устроили в тюрьме мебельную мастерскую — плетеные кресла, парты для гимназий. Хотя это вовсе не наша прямая обязанность. — Сычев долго рассказывал про свои замечательные успехи, про местных жуликов, аферистов, фармазонов, про их исключительную хитрость. Наконец закончил: — Но мы, себя не жалея, без отдыха и сна преступников ловим.
Гений сыска молча уперся взглядом в Сычева.
Тот заерзал в кресле. На его физиономии ясно читалась мысль: «С чем приперся этот столичный ферт? Случайно? Или чего пронюхал? В любом случае следует задобрить».
Соколов насмешливо сказал:
— Наслышан про твои героические подвиги! Опасного убийцу Бродского на каторгу отправил.
Сычев запыхтел, как перестоявший под жаром самовар:
— Как же, очень опасный тип. Ничего святого нет у этого гнусного народца — отравить собственного товарища, ай-ай-ай! А вроде бы вполне обеспеченный, репутация солидная… Ну и нравы!
Соколов решил: «Тертый калач! От такого можно ждать любой каверзы».
Сычев вновь заговорил:
— Там история романтическая. Убитый, по фамилии Кугельский, имел амурную связь с Саррой, супругой Бродского. Убитого понять можно: Сарра очень хороша собой, нравов вовсе не ветхозаветных, — рассмеялся, — а самых передовых, эмансипированных. Бродский, когда прознал про измену, понятно, возмутился и на почве ревности его и того, отправил к праотцам.
Соколов иронично покачал головой:
— Ах, Отелло Харьковской губернии!
— На почве ревности многие преступления совершаются. Тут прочитал в «Полицейском вестнике» замечательную статью, автор пишет о преступниках «по страсти». Повышенное половое влечение часто толкает на преступления. Помню, у нас в полку… — На мгновение задумался, махнул рукой. — Впрочем, к делу это не относится. О чем говорить? Бродский сам во всем признался. И яд у него нашли. И часы Кугельского. Подлец, одним словом!
Соколов хитро прищурился:
— Стало быть, и ты, Сергей Фролович, был на волоске от смерти?
Сычев выпучил глаза:
— То есть?
— Ты ведь тоже пользуешься у Сарры успехом.
Сычев на мгновение смутился, зачмокал губами, но решил последнюю реплику пропустить мимо ушей. Он лишь с самым глубокомысленным видом повторил:
— История романтическая, да-с! Трудно в нее поверить, но двое свидетелей видели, как Бродский насыпал в пиво Кугельскому белый порошок, а сам после этого быстро ушел из трактира. Несчастный выпил пиво, вскоре начались резкие желудочные боли, изо рта пошла пена и — летальный исход.
Соколов вопросительно поднял бровь:
— Так как же Бродский мог похитить с мертвеца часы, если он ушел прежде, чем Кугельский умер?
Сычев невозмутимо продолжал:
— А может, он часы прежде взял — поносить, а отравил, чтобы не возвращать? Эх, Аполлинарий Николаевич, это такой народец ушлый, что его и не поймешь — пройдохи.
— Скажи, Сергей Фролович, зачем богатому человеку рисковать ради какого-то пустяка — часов?
Сычев помахал пальцем:
— Нет, Аполлинарий Николаевич, не знаете вы этих прохиндеев. Они чем богаче, тем жаднее. И потом, как я заметил — чувство ревности толкает на самые мерзкие поступки, на кровавые.
Соколов усмехнулся:
— Говоришь, двое свидетелей? И фамилии свидетелей — Годлевский и Ярошинский? Так?
Сычев не смутился, напористо ответил:
— Они самые, а что?
— Фигуры очень непристойные. Первый три раза сидел за воровство, второй отбыл семилетнюю каторгу за грабежи.
— Ну и что? У них неприязненных отношений с Бродским не было, их показания заслуживают доверия. Сам Бродский куда отвратительнее их обоих.
Соколов расхохотался:
— Но деньги у него ты не брезговал брать! Не ошибаюсь?
Сычев шумно задышал, раздул щеки:
— Какие деньги? Чтобы я, кавалерийский подполковник, у какого-то торговца стал деньги брать? Никогда!
— Неужто запамятовал? Две тысячи — это большие деньги. И расписочку давал.
Сычев сидел, потупив взор в пол, стиснув зубы. Нервно дернул головой:
— Поклеп, оговор! Это Бродский нарочно сочинил, клеветник позорный.
Соколов продолжил самым ласковым голосом:
— Сергей Фролович, бери лист бумаги и пиши объяснительную записку.
Сычев упрямо помотал головой:
— Не брал! И писать не буду.
— Вот как? Не хочешь признаться в малом?
— Не в чем признаваться.
Соколов задушевно продолжал:
— Нет, не уважаешь ты меня, Сергей Фролович, совсем ко мне не испытываешь ни почтения, ни страха. И напрасно! Тогда тебе придется отвечать за вымогательство двухсот тысяч и за прочие художества. Это я тебе обещаю.
Сычев так и подскочил в кресле, театрально взмахнул руками и выпучил глаза:
— Каких таких двухсот тысяч?
— Потерял память? Бедняга! — Вздохнул. — Неужто лечиться на Сахалин поедешь? Жалость какая! Ведь еще и лишат всех прав состояния.
— Одни ваши фантазии!
