«Лос-Анджелес таймс»: Господин президент, что вы намерены предпринять, если Красная Армия попытается силой воспрепятствовать отделению Украины?
Президент Карсон: Мы поддержим украинских борцов за свободу.
Эн-би-си: Каким образом?
Президент Карсон: Всем сердцем и душой, как подобает свободолюбивым американцам!
Си-би-эс: А как насчет оружия?
Си-эн-эн: И военных советников?
«Нью-Йорк таймс»: И военной помощи?
Президент Карсон: Не все сразу. Разве кто-нибудь говорит, что мы вступим в перестрелку с советскими войсками?
«Хьюстон пост»: Вы сами и говорите, господин президент. Вы только что заявили, что будете всячески поддерживать украинских борцов за свободу.
Президент Карсон: Я этого не говорил!
Эн-би-си: Вы хотите сказать, что умоете руки и ничего не предпримете, если Красная Армия обрушится на Украину?
Президент Карсон: Билл, кого вы представляете – ТАСС, что ли? Повторяю, я поддерживаю украинских борцов за свободу, но уверен, что они сумеют справиться с русскими без нашего военного вмешательства.
Си-эн-эн: Странно слышать от вас такие заявления, господин президент. Неужели вы думаете, будто украинцы смогут в одиночку противостоять Красной Армии?
Президент Карсон: Горченко не осмелится направить туда войска.
«Сан-Франциско кроникл»: По какой причине?
Президент Карсон: По моим сведениям... э-э... Скажем так: по данным секретных служб... то, что нам известно, заставляет меня верить... Короче, украинским борцам есть чем ответить на русскую агрессию.
– Мама, как тебя угораздило согласиться! – говорила Франя матери вечером того же дня, когда они вдвоем пили кофе на кухне. – Неужели ты не понимала, во что это выльется?
Мать сидела, ссутулившись, и молча смотрела в чашку.
Франя сердцем понимала, что сразу после несчастья мать, ошеломленная происшедшим, не могла бросить отца в беде. Но обдуманно связать остаток своей жизни с инвалидом, с человеком, которого она больше не любит, а только жалеет, пойти на поводу у ложного чувства долга...
– А кто еще о нем позаботится? – сказала Соня. – Не сдавать же его в дом призрения?
– Но ты, надеюсь, понимаешь, какой воз тебе предстоит тянуть...
– Ничего особенного. Днем он справляется сам, и с понедельника я могу выйти на работу.
Франя дотронулась до руки матери и проговорила сочувственно:
– Ей-же-ей, у меня не камень вместо сердца. Я понимаю, что ты ощущаешь сейчас. Но через два года? Десять? Двадцать?
Соня внезапно разразилась рыданиями. Франя обняла ее, но она плакала и плакала, бессильно свесив голову.
– Мамочка, что случилось? – повторяла Франя. Соня вытерла глаза и посмотрела на нее.
– Он умирает, Франечка. Его не станет через год или два. Эта машина его не спасет. Он будет медленно и мучительно угасать, в полном сознании, видя свое движение к могиле...
– Боже правый!
– Разве я имею право оставить его? Упечь его в богадельню или в больницу, где он будет один-одинешенек, и день за днем жизнь вытекает, и ни родного лица, ни любящего человека!
– Но он кажется таким беспечным, таким...
– Мужественным? Да, он всегда был храбрецом, это и разбивает мне сердце...
– Но ты не сказала ему правду? – растерянно спросила Франя.
– Конечно нет. Я не так безжалостна. И ты не смей ничего говорить! Он полон надежд, ты его знаешь. Еще в больнице он носился с идеей крошечного вживляемого аппарата, регенерации тканей мозга.
– Это... Это реально?
– Лет через десять, может быть.
– Значит, он не...
Франя поймала страдальческий взгляд матери и осеклась.
– Мы не вправе отнять у него надежду, – сказала Соня.
– Но рано или поздно он поймет.
