— Я буду отвечать по порядку, хорошо? — я обвел взглядом собравшихся, дождался кивков и продолжил. — Почему буду продавать шары врагам? Первое: потому что иначе они будут делать их сами, и один бог знает, до чего додумаются. Пока мы впереди, но кто знает, не случится ли через десять лет ситуация, как сейчас, когда нас смогут обогнать. Второе: когда мы продаем шары любому врагу, мы благодаря этому знаем его силы. Сколько пилотов он сможет поднять, как далеко они полетят, какие маневры им будут доступны — мне кажется, это может оказаться хорошим подспорьем для наших будущих воздушных адмиралов. Что скажете, Владимир Алексеевич, вам бы такая информация о флоте противника помогла бы?
— Конечно, и я начинаю думать, что англичане стараются провернуть что-то подобное с кораблями. Все самое современное можно купить только у них, и при этом такой корабль всегда будет отставать от лидеров Гранд Флита.
— Тогда третья причина, — я поднял руку, показывая загнутые пальцы. — Это принципы рыцарства, которые воплощает в себе наш император. Я говорил об этом тому корреспонденту Расселу и готов повторить сейчас. Западные страны, отдавшие власть над собой капиталу, оказались у него в заложниках. Чтобы жить, ему нужны прибыли и новые рынки, и чтобы их получить, он будет идти на любые жертвы. В том числе и на войне, превращая ее из сражения армий в сражения народов, увеличивая количество жертв до миллионов, стирая в пыль города. Ведь важна не столько победа, сколько чтобы враг стал слаб, чтобы ты мог его контролировать, чтобы твои товары наполнили его рынки, превращая в колонию нового времени.
— Вы совсем уж мрачную картину рисуете, — покачал головой Меншиков. — Я знаю множество английских джентльменов, и большинство из них прекрасные люди. Например, лорд Раглан уже не раз предлагал встретиться и договориться о том, чтобы каждая из сторон могла забирать раненых после сражений.
— Я не могу доказать свои слова, — я покачал головой, а потом из памяти внезапно всплыли стихи.
— Как вы сказали? — переспросил Корнилов. — К востоку от Суэца зло и добро — это одно и то же? Десять заповедей — ничто, и если тебе хочется, то просто пей до дна? Странные строчки! Кто мог написать такое?
— Один английский разведчик[36] в Индии. Однажды довелось встретить его в общей компании, и он, выпив, рассказал несколько своих стихов, — я начал импровизировать.
А вообще, просто стоило бы вспомнить, что Киплинг только родится лет через десять.
— Странно, но красиво. Я бы прочитал его сборник, если он его когда-нибудь выпустит.
— Я помню еще одни его стихи, — вырвалось у меня.
— Бремя белого человека, — опять начал переводить Корнилов. — Забудь про детские годы, забудь про быструю славу… В безжалостные годы пора стать мужчиной, предстать на суд других мужчин.
— Для нас не так важно быть белыми, как для британцев, — улыбнулся я. — Но вот быть мужчиной — это уже общее. Забыть про легкий путь, быть готовым к испытаниям, и только честь других таких же воинов будет для нас судьей.
— И царь, — напомнил Меншиков.
— И царь, как первый среди равных, — дополнил я и замер, неожиданно осознав, что, наверно, перегнул палку.
Но оба — и адмирал, и генерал, — промолчали. Прошло только четверть века с тех пор, как такие же дворяне пытались поставить под сомнение власть императора на Дворцовой площади, пять лет, как Австро-Венгрия и ее монарх смогли сохранить свое будущее только на острие русских штыков. И вот эти двое были верны Николаю, но в то же время у них не было иллюзий, что может быть и по-другому.
— Так к чему ты нам рассказывал про бремя воинов? — подвел черту Меншиков.
