Серафима, да и остальные, заметила, почувствовали неловкость. Лишь Скрявина, но не сразу, рубанула:
– Ну еврей, ну и чего тут стесняться.
– Нет, не угадали. В действительности, по рождению я – Николай Васильевич Епифанов. А Николаем Витольдовичем Вильнером стал в два года.
– Как так? – не удивилась, а скорее возмутилась Скрявина.
У старичка с интеллигентской бородкой вытянулось лицо.
– Да, такой вот неординарный случай, – сказал Николай Витольдович. – Обычно евреи меняют имена, а тут русский… не совсем русский, мама у меня армянка… оказался Вильнером.
– И как это произошло? – спросила Полина.
– У моей мамы, московской армянки, в университете было двое поклонников – Вася Епифанов и Витольд Вильнер. Потом началась война, и они ушли на фронт. После войны мама вышла замуж за Епифанова. В сорок седьмом родился я – Коля Епифанов… Отец, как многие фронтовики, довольно сильно пил, а потом однажды обидел маму. И она уехала к Вильнеру. Он работал тогда в Миассе. Он меня усыновил, дал свои фамилию и отчество. И интересно, что моя мама не сопротивлялась, хотя как раз шла борьба с космополитами… Об этом я бы и хотел написать повесть. Только вот понять психологию мамы, отчима не могу, а с ними уже не поговорить. Интересно, что мне легче писать о людях времен революции, чем о тех, кто жил в тридцатые– сороковые.
– Гм, – вздохнула с ухмылкой Скрявина, – вот так открытие.
– Да, бывают, Валентина Леонтьевна, неожиданности. Я сам узнал взрослым человеком и решил остаться Вильнером.
Полина осторожно спросила:
– А вам фамилия, отчество не мешали? Во время учебы в институте, потом… когда стали писателем.
– Не замечал. Жил бы я в Москве – может быть. А в Миассе, потом в Челябинске, где учился, на национальность не обращали большого внимания. В литературе… Сложно было пробиваться и русским, и остальным. Молодых тогда долго мурыжили… Хотя, конечно, к евреям у нас отношение было, скажем так, специфическое, и когда мне мама, сорокалетнему, рассказала, то возник некий диссонанс.
– А мне, – тоже решила пооткровенничать Серафима; интересно, что в последние минуты она не страдала от скорой разлуки со Свечиным, – часто один и тот же сон снится. Что все против меня. Что меня ищут, а я прячусь, и за помощью обратиться не к кому. Иногда просто ищут, чтоб убить непонятно за что, а часто – что я еврейка. И так страшно!
– Наверняка прочитала или посмотрела какой– нибудь фильм, – сказала Полина, – и произвело впечатление. Теперь преследует.
– Не знаю… Мне кажется, в одной из прошлых жизней я была еврейкой и со мной вот это происходило. Прямо так реально…
– Кстати, Серафима, у вас интересная фамилия, – заметил старичок с бородкой, – то ли белорусская, то ли сербская. Смотря куда ставить ударение.
– Дедушка из Белоруссии. Приехал в пятидесятые в Сибирь на заводе работать…
У сопровождающей пискнул телефон, и она, глянув в экран, подскочила:
– Подъехал автобус! Слава богу…
– Я выходить не буду, – шуба осталась в номере, – здесь попрощаемся.
Свечин смотрел на нее печально. Стоял и смотрел.
– Ты меня поцелуешь? – спросила Серафима.
– Да.
Он оглянулся назад – на дверь, за которой только что скрылись Вильнер и остальные, – и быстро обнял Серафиму, поцеловал закрытыми губами.
– Мы еще увидимся, – бесцветно пообещал.
– Может. – И зачем-то добавила: – У тебя красивая жена.
Свечин болезненно поморщился.
– Красивая. Но не в этом дело… – Лицо разгладилось – нашел, что ответить: – А у тебя с Лёней Воскресенским как?
– Мы расстались.
Сочувствующий кивок.
– Что, пока?
– Пока, – сказала Серафима легко и равнодушно, но ей стоило большого труда так сказать это короткое слово.
Свечин вышел в темную пустоту за дверью. Пустота ворвалась в холл, схватила ее, стала душить и мять.
Серафима несколько раз мелко и коротко вдохнула, не в силах выдохнуть, и заплакала. Тихо, как давно, в ненавистном садике, когда нельзя было, чтоб услышали, что плачешь. И приходилось плакать молча, забившись меж тумбочек или в туалете.
– А это что такое? – Сквозь слезы возникла Полина, пахнущая холодом и свежестью. – Ты что?
Прижала, погладила по голове.
– Хорошая моя, что случилось? – слегка отстранила и спросила шепотом: – Ты влюбилась, что ли?
И Серафима закивала. Бессильно, виновато. Полина снова прижала ее к себе:
– Ой-ё-ё, бедненькая. Бедненькая девочка… Пойдем ко мне, пойдем, я тебе всё объясню…
За неделю успела устать от зимы. Да и зима, эта зима, была какой-то слишком темной, едкой, колючей. Такой, какой пугали друг друга персонажи «Игры престолов».
Серафима много спала, иногда так много, что это тревожило ее саму; листала «Фейсбук», читала о подробностях то ли убийства, то ли самоубийства двух подростков – паренька и девушки – под Псковом, смотрела сохранившуюся трансляцию их последних часов, которую они сами вели…
