Монологи людей о Екатеринбурге, которые сама Серафима литературно обрабатывала и составляла в определенном порядке так, чтобы получились монологи-сны самого города, которому снятся его жители, ее неожиданно сильно растрогали. Она почувствовала, что по-прежнему любит этот город, что давно сроднилась с ним, что он не грузит ее, и нет никаких черных дыр… Конечно, сейчас не лучшее время года для прогулок, но надо собраться и побродить по центру, навестить истлевающий дом Панова, съездить в парк Маяковского, на Шарташ, на коньках покататься. Когда-то она очень любила кататься на коньках, но уже давно они лежат в сумке, переезжают с квартиры на квартиру, прячутся в чуланчиках; наверное, ссохлись совсем…
Зрителей пришло много, почти все места были заняты. Это хорошо. В городе десятка два театров, и при таком обилии Центр не затерялся.
После спектакля – традиционное обсуждение. Спасибо Оле: не стала объявлять, что присутствует автор вербатима. Отвечать на вопросы Серафиме сейчас не хотелось. Хотелось, все сильнее, оказаться с Олей вдвоем, выпить хреновухи и поговорить. Говорить много, откровенно, открыть, может, и то, что не нужно открывать, что ей потом самой навредит. Но – было необходимо. Содрать с души наросшие коросты и струпья.
Еле дотерпела, пока разойдутся зрители, соберутся актеры, световик Серёжа и звуковик Лиля уберут в каморку аппаратуру. Монтировщики составят стулья вдоль стен, чтоб освободить пространство для завтрашней репетиции.
И вот один за другим прощаются. Вот Оля тушит свет. Они вдвоем выходят последними.
До «Подковы» недалеко. Вдоль пруда, потом перейти центральную улицу – конечно, Ленина – и там напоминающий корчму или харчевню ресторанчик. Украинско-уральская кухня. Хреновуха, посикунчики, грузди, борщ с пампушками. Официантки в расшитых передниках, венках с из искусственных цветов, на стенах связки пластмассового чеснока и луковиц. Скамьи с высокими спинками превращают каждый стол почти в отдельный кабинет.
Часто Оля с Серафимой здесь обмывали успехи, решали вопросы, замышляли проекты, да и плакались. Ну вот сегодня Серафима поплачется, может, и Оля к ней присоединится. У нее наверняка тоже есть причины.
Быстро заказали графин хреновухи, по стакану облепихового морса, сырных шариков и чесночные гренки.
– Сначала это, а там как пойдет, – сказали официантке; обе традиционно показывали друг другу, что худеют. Правда, заканчивалось обычно объеданием…
– Ну как там Америка? – начала Оля банальным вопросом. – Понравилось?
– Понравилось. Только потом очень домой захотела. Приехала, и вот уже месяц почти в каком-то треморе.
– С непривычки, наверно. Обратная акклиматизация.
– Кстати, – Серафима достала из сумки коробочку, – вот подарочек из Нью-Орлеана, местный парфюм.
Официантка принесла непременный в «Подкове» взвар в эмалированных кружках. А так хотелось скорей настоящего. Глоток хреновухи – и сразу станет легче говорить, повалятся эти коросты.
– Ну а так – нормально, – продолжила Серафима. – Пьесу там написала. Но ее вряд ли поставят.
– Почему? У тебя ведь почти всё ставят.
– Ну, сатира такая… про политику. Когда там писала – уверена была, что расхватают по театрам, а теперь посмотрела – понимаю…
– Что понимаешь? – усмехнулась Оля. – Вернее, на что посмотрела? Спектакль по Жеребцовой у нас идет благополучно, хотя сама знаешь, как там про Ельцина. В Ельцин-центре… Шаламов. А ты там столько аллюзий напихала… Колись, не пьеса тебя волнует. Да?
Пора. И Серафиму затрясло. С ней такое бывало. Говорить о важном всегда тяжело. Вот писать – куда легче. Такие переписки у нее были с Лёней, Игорем Петровичем, другими… А говорить… Олю она считала ближайшей подругой, но их связывало именно то, что ее мучило, убивало, и говорить нужно было именно об этом.
– Сейчас… Выпить принесут.
– Ты опять подсела?
– Нет! – как-то испуганно дернулась Серафима. – Почти не пила всё это время. В Новосибирске только.
– А что в Новосибирске?
– Фестиваль… так… Решила после Айовы контраст испытать…
– Понятненько.
Наконец принесли графин, гренки.
– Сырные шарики будут через пять минут.
– Спасибо.
– Ничего больше не надумали?
Серафима уже разливала хреновуху по стопочкам:
– Нет.
– Мы позовем, если что, – стала раздражаться Оля, как человек, которого отвлекают от интересного. А интересное для нее сейчас были откровенности подруги.
Стукнулись стопочками, выпили мутное, в меру сладковатое и жгучее. Местную хреновуху Серафима любила – она не прибивала, как водка, не вгоняла в негатив, а бодрила. Потом, если перебрать, заставляла куда-нибудь мчаться, беситься, затем же происходил обрыв – отрубон. И весь следующий день крутило похмелье.
И сейчас ей хотелось сказать: «Много не будем». Но прикусила язык: с этой фразы начинались обычно самые безумные пьянки.
– Не могу я так жить больше, Оль, – решилась начать. И стопку крепко впечатала в столешницу. – Перед Америкой я… В общем, уезжала, как навсегда. Понимала, что вернусь, но психологически… Вернее, хотелось так, что возвращаюсь, а здесь все по-другому.
– В смысле? – вставила Оля явно, чтоб глубже втянуть ее в откровенность.
