«Большая разница. Раньше у нас был нечестный президент, а теперь — честный», — ответил я.
«Нет, я имею в виду для вас лично, как журналиста, — настаивала она. — Сейчас, когда в Америке новый президент, вас отзывают обратно?»
Вначале я не уловил связи. Но постепенно в процессе разговора до меня дошло, что она имеет в виду. Эта образованная молодая женщина, говорящая по-английски, рассуждала, исходя из советского опыта. Она знала, что главный корреспондент «Правды» в Вашингтоне является человеком партии, назначенным партийным руководством и пользующимся его доверием. Поэтому она вообразила, что глава московского бюро газеты «Нью-Йорк таймс», которую многие советские люди воспринимают как некий американский эквивалент «Правды», должен быть связан с администрацией Никсона. А поскольку фракция Никсона только что потерпела неудачу, то и я, наверно, попал в переплет.
— Нет, — сказал я (мы шли мимо Мариинского дворца, в котором Никсон останавливался во время пребывания в Киеве в 1972 г.), — мы не связаны с правительством, не имеем к нему никакого отношения.
— Но кто же оплачивает ваши поездки по Советскому Союзу? — поинтересовалась она.
— Мои расходы оплачивает «Нью-Йорк таймс», моя газета, — ответил я.
— Не правительство?
— Нет, — ответил я. — «Нью-Йорк таймс» — не правительственная газета. И по Уотергейтскому делу наша газета выступила даже против Никсона. Мы призывали к его отставке. Наша газета независимая. У нас в Америке нет правительственных или партийных газет в том смысле, в каком «Правда» является органом ЦК КПСС.
Она посмотрела на меня с недоверием, несмотря на то, что этот разговор происходил уже после Уотергейтского кризиса (молодая леди проявила некоторую осведомленность в этом деле). Она попыталась было подвергнуть сомнению мои замечания относительно американской прессы, но остановилась на середине фразы, покачала головой и прекратила разговор на эту тему, явно считая его безнадежным.
Уотергейт был чем-то, чего русские так и не могли постигнуть. Не сами факты вторжения в штаб соперников, подслушивания телефонных разговоров и попыток это скрыть. Это им было достаточно хорошо понятно из истории кровавых интриг и заговоров как при царе, так и при коммунистах. Нет, непостижимым для русских был последовавший за всем этим скандал. Он произошел в политическом измерении, находящемся за пределами их познаний, и реакция русских во многом обнаружила их политические умонастроения.
Идея преднамеренного разделения политической власти и подчинения правителей ограничениям закона в течение многих месяцев воспринималась скептически даже наиболее осведомленными обозревателями по американским делам. Видя, что несмотря на серьезное сопротивление Конгресса, президенты Джонсон и Никсон продолжали войну во Вьетнаме, эти обозреватели с трудом могли поверить, что Конгресс имеет реальную власть. Довольно долгое время русские специалисты по Америке воспринимали весь этот скандал как какие-то причуды демократии, которые вскоре пройдут. В середине 1973 г., примерно через год после того, как сведения об Уотергейте просочились в американскую прессу, много поездивший по свету ответственный сотрудник «Правды», в чьи обязанности входил анализ политики Запада, заметил, что, жалея время, он обычно лишь бегло просматривает новости об Уотергейте. «Слишком много надо читать, а это дело — незначительное», — было его мнение.
Несколько позднее, примерно такое же мнение, разделяемое, по-видимому, высокопоставленными чиновниками, выразил заместитель Генерального прокурора М. П. Маляров. Он надменно отверг утверждение Андрея Сахарова, что Уотергейт является доказательством действенности американской демократии. «Это все показуха, — отпарировал он. — Единственное, что Никсону нужно сделать, — это проявить некоторую твердость, и все закончится ничем».
Я все же не думаю, что это было просто циничное принижение американской политической системы; ведь и некоторые диссиденты также высказывали подобные взгляды. Александр Солженицын, например, считал Уотергейтский скандал мелкой партийной возней, бурей в стакане воды. Кроме того, американский ученый рассказывал мне, что один из крупнейших советских специалистов по американским делам в частной беседе зимой 1973–1974 гг. признал невозможность растолковать Уотергейтское дело своему высшему руководству, так как Кремль не принял бы это всерьез. Ответ Малярова академику Сахарову выразил характерную позицию русских: достаточно власти проявить твердость, и все эти проблемы исчезнут. Никсон просто играет со своими критиками.
