Для меня это был безобидный комический эпизод — наблюдать, как каждый сам заправляет свою машину: шофер хлебного фургона, два мотоциклиста, водители грузовиков, сами обслуживающие свои большие машины, и несколько владельцев советских малолитражек вроде «Москвича» или «Запорожца». На заправочной станции царил полный беспорядок. Люди подъезжали к колонкам со всех сторон, становясь к ней под любым углом, как им было удобно. Подъехать к колонке и уехать со станции было делом, связанным с некоторой опасностью. Это показалось отличным сюжетом для фотоснимка. Я отщелкал лишь четыре или пять кадров, как вдруг передо мной вырос человек с бычьей шеей, без пиджака и в шляпе, машущий рукой перед моей камерой и сердито орущий на меня.
— Покажите ваши документы, — потребовал он. Со своим мясистым лицом, большим животом и мешковатыми брюками он, казалось, был олицетворением русского рабочего, только недавно переехавшего из колхоза в город. Поскольку мне были неизвестны какие-либо советские правила, запрещающие фотографировать бензозаправочные станции, и поскольку этот человек показался мне не более чем чересчур ретивым советским гражданином, а таких в России очень много, я попытался игнорировать его.
— Все в порядке, — сказал я успокоительно, — извините меня. И отошел в сторону, чтобы продолжить фотографирование, но он снова возник передо мной и снова потребовал мои документы, что является стандартным советским методом запугивания.
— Кто вы такой? — спросил я.
— Покажите мне ваши документы, — повторял он. Теперь он был по-настоящему раздражен, по-видимому, тем, что я не повиновался сразу. Мы продолжали препираться. Я решил было, что сейчас ему на помощь соберется толпа, но водители продолжали заправку, только посматривая на нас и не проявляя желания вмешаться. Оказалось, что мой «собеседник» — заведующий бензозаправочной станцией. Я объяснил ему, что я — американский корреспондент, о чем он, без сомнения, и сам уже догадался по специальным номерным знакам на нашем автомобиле, и что я только что закончил писать серию репортажей о встречах между Никсоном и Брежневым, а сейчас совершаю небольшое путешествие со своей женой.
— Куда вы едете? — допрашивал он подозрительно. — Я сейчас вызову милицию.
Я ответил, что мы едем по направлению к Ярославлю и, стараясь улучшить его настроение, спросил, видел ли он Никсона и Брежнева по телевидению. Да, он видел все. Я поинтересовался, рад ли он разрядке. Он ответил, что да, конечно, что он хочет мира между нашими народами, но фотографировать запрещено. Тогда я сказал, что, если он заинтересован в мире, то, конечно, читал о соглашении относительно ограничения вооружений. Выяснилось, что, разумеется, читал. Я спросил его, обратил ли он внимание на то, что каждая из сторон согласилась, чтобы над ее территорией пролетали спутники другой стороны с целью фотографирования ракет во избежание опасности внезапного нападения. Это повергло его в замешательство, но через несколько минут до него, кажется, дошло, что русские спутники будут фотографировать американские ракеты, а американские спутники — советские ракеты.
— Ну, так если наши руководители настроены настолько дружелюбно и согласились, чтобы спутники фотографировали ракеты, то что может быть страшного в том, что я фотографирую бензозаправочную станцию? — спросил я.
Он нахмурился с мужицкой осторожностью.
— Это запрещено, — вновь заволновался «мой приятель». Гневно указывая пальцем на мою камеру, он повторял, — Это запрещено. Я вызову милицию, чтобы она забрала вас.
И помчался звонить в милицию.
Я сделал несколько последних снимков и уехал. Милиция никогда не беспокоила нас в связи с этим случаем, но я еще долго ворчал по поводу преувеличенной коммунистической бдительности заведующего бензозаправочной станцией, стоящего на страже против происков путешествующих империалистов.
Энн, которая в то время читала биографию Льва Толстого, написанную Генри Троятом, вспомнила один эпизод из книги: тело Толстого лежало в помещении маленькой железнодорожной станции, где он умер. Некоторые русские хотели сфотографировать великого усопшего, но начальник станции не пожелал допустить в помещение ни одного фотографа. Он подозрительно относился к фотографии и не был уверен в том, что нет каких-нибудь правил, запрещающих ее. Не имея специального разрешения из Санкт-Петербурга, он решительно воспротивился всякому фотографированию на его станции.
«Ты видишь, — сказала Энн, — и в этом нет ничего нового. То же самое было при царях. Это те же самые люди».
Энн и я на подлёдной рыбалке в Сибири.
Лори и Марина, ее лучшая русская подруга, одетые в классическую школьную форму.
Энн и я с тремя из наших детей, Скоттом, Лесли и Дженни, во дворе американского посольства в Москве. Обратите внимание на будку, из которой одетые в форму советские охранники — мы предположили, что это агенты КГБ — могут наблюдать за всеми, кто входит или выходит.
