Самый поразительный случай проявления возмущения, с которым мне пришлось столкнуться, произошел на вечере, устроенном членом Политбюро и министром сельского хозяйства Дмитрием Полянским. Гости изрядно выпили, в том числе и жена одного очень известного поэта, удалившаяся в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Вдруг гости услыхали страшный шум. Это жена поэта разбивала флаконы французских духов госпожи Полянской — «Ланвен», «Скиапарелли», «Ворт» — и отчаянно ругалась. «Какое лицемерие! — кричала она, — считается, что это — рабочее государство, что все равны; вы только посмотрите на эти французские духи!»
Однако более типичной была бессильная злость, которую испытал один мой знакомый физик, когда узнал, куда исчезла драгоценная обезьянка из чистого янтаря, выставленная, разумеется, не для продажи, в витрине магазина янтарных изделий в центре Москвы. Физик рассказывал, что он со своими приятелями вошел в магазин узнать, что случилось с обезьянкой.
— Мы ее продали, — ответила продавщица, не проявившая особого желания вступать в беседу.
— А мы думали, что она не продается, — заметил один из вошедших. Женщина беспомощно пожала плечами.
— Кто ее купил? — спросил кто-то.
— Дочь Брежнева, Галя, — сказала женщина, стремясь закончить разговор.
— Хорошо еще, что она не ходит за покупками в Эрмитаж, — прокомментировал кто-то из присутствующих, и они уныло, но безропотно вышли из магазина.
Безропотность — характерная реакция советских граждан на привилегии сильных мира сего. «Так было в России от века», — говорят русские, принимая эти привилегии как нечто неизбежное. «Вся штука в том, чтобы найти способ использовать это явление к своей выгоде, — такой вывод сделал молодой американский гид, работавший на выставке США в Москве, из ежедневных бесед с тысячами русских людей, с которыми он встречался на протяжении десяти месяцев. — Люди не стремятся изменить эту сторону системы, они хотят обойти ее. Они не говорят, что система дурна. Они хотят, чтобы исключения делались и для них», — объяснил он мне.
Наша цель — сделать жизнь советского народа еще лучше, еще более прекрасной и еще более счастливой.
Жизнь пройти — не поле перейти
К моему другу я попал в предвечерний час. Его не было дома, но его мать, сухопарая пожилая женщина, проведшая 18 лет в сталинских лагерях и ссылке после романа с коммунизмом, пережитого ею в молодые годы, начала вдруг делиться со мной своими раздумьями о различиях между поколениями в России и о новых материалистических настроениях. «Людей среднего возраста, тех, которым сейчас лет 30–40 или немножко больше, я называю «поколением голодных детей», — говорила она спокойным певучим голосом, устремив на меня темно-карие глаза. — В детстве и юности они навидались таких трудностей, что на всю жизнь хватит. Теперь их позиция такова: «Дайте нам еду, крышу над головой и работу, а в политике делайте, что хотите. Дайте нам материальный минимум. Большего мы не просим».
Она говорила, что эти люди — советский эквивалент американских «детей депрессии». Она объяснила мне причины возникновения этих материалистических устремлений, а бледное зимнее солнце медленно угасало. Но сгущавшийся сумрак не мешал ей, и она продолжала говорить, не зажигая света.
