«Русские идут!» полностью

Что касается Батырши, то он, целый год скрывавшийся в лесах, к тому времени (6 августа 1756 года) уже был выдан властям старшиной Сулейманом Деваевым и после долгих допросов был, – почему-то как турецкий шпион, – осужден на пожизненное заключение в Шлиссельбурге. По легенде, там он затеял спор с тюремным священником, согласившись креститься, если ему докажут, что крест лучше полумесяца, и выиграл диспут, после чего мудрецу вырвали язык. Однако, зная порядки Империи, где без указа сверху ничего не делалось, и учитывая, что за пару дней до смерти, 21 июля 1762 года, узника в очередной раз допрашивали, в это не особо верится. 24 же июля, найдя где-то топор, храбрый мулла бросился на караульных и кого-то даже зарубил. Скольких – одного, двух или четверых?.. и бежать ли пытался или просто решил умереть в бою?.. и правда ли, что умер стоя, от разрыва сердца, или был заколот штыками? – не знаю. Такие детали, думается, ведомы только уфимским историкам. Зато точно известно, что дело его не пропало даром. Ровно месяц спустя, 23 августа 1756 года, Елисавета Петровна подписала Указ о разрешении строительства мечетей во всех губерниях, где проживают мусульмане. А излишне ретивые христианизаторы, Лука Конашевич и Сильвестр Гловацкий, еще раньше, осенью 1755 года (Батырша вполне мог об этом узнать, будучи тогда на свободе) были перемещены для служения в другие епархии, где не было мусульманского населения.

Подбивая баланс описанным событиям, отметим: при всей обеспокоенности правительство все же реализовало, – пусть и «по нынешним известным обстоятельствам», – старую, привычную схему. То есть курс на признание перегибов, исправление ошибок и достижение взаимоприемлемых компромиссов. Не сочтя возможным применить для усмирения края «практику Тевкелева», хотя все средства для этого в его распоряжении были. Иными словами, террор 1736—1737 годов следует оценивать не как естественный метод действий России при разрешении конфликтов с «инородцами», но, напротив, как выбивающийся из общего ряда, единичный и во многом обусловленный субъективно-личностным фактором сбой. Вероятно, именно поэтому из искры не разгорелось пламя. По крайне мере, в тот момент…

Всех, с нетерпением ожидавших рассказа о Пугачевщине, – а таких (я в курсе) немало, – разочарую. О сражениях, осадах, казнях и прочих вкусностях говорить не будем. На эту тему литературы море, на всякий вкус, а пережевывать в очередной раз незачем. Но есть нюансы, куда более интересные и заслуживающие освещения, более того, по сей день вызывающие серьезные споры.

Так вот, очень показательно следствие по делу Пугачева. Никто никого не рубил сплеча. Все понимали, что в тяжелейшей ситуации очень многим (да, в общем, почти всем) старшинам приходилось лавировать, притворяться, целовать злодею ручку и так далее. Поэтому, по вопросу об участии нерусских народов в восстании были составлены ведомости, где самым подробным образом освещались действия каждого, хоть как-то замешанного в событиях. Разбирались индивидуально, предельно внимательно, стремясь не ошибиться. В итоге «воры» типа муллы Адигута Тимясева, косившего под психа («говорит, что творил все в беспамятстве, от бывшей бутто б в нем тогда болезни»), шли на каторгу, если не хуже. Зато «искренне раскаянных» судили со всей возможной мягкостью. «Генерал» Каранай Муратов (внук знаменитого Алдара, первым из башкир признал самозванца, организатор осады Уфы, объявлен «первейшим злодеем» и «главным вором и возмутителем», за голову которого была объявлена награда больше, чем за голову Салавата) был полностью помилован. «Полковник» Каскын Самаров («прихвостень» с первых дней мятежа, снабжавший «царя» пушками, боеприпасами и деньгами) – тоже. Более того, позже сделали немалые карьеры. Даже тех, у кого рыльце было очень в пушку, вроде Базаргула Юнаева («фельдмаршал», осаждавший Челябинск), с учетом смягчающих обстоятельств всего лишь лишали чинов, но не свободы. А тех, за кем вина хоть и была, но чья менее значительная, вроде Туктамыша Ижбулатова, – речь о котором впереди, – вообще оправдывали и оставляли на госслужбе.