Русские люди полностью

Валя. Я уж его удерживала, удерживала.

Сафонов. Молчи уж! Удерживала она! Я знаю, как ты удерживаешь. Сама лезет не знаю куда, потом рассказывает — удерживала она!

Лейтенант(в дверях). Товарищ капитан, к телефону.

Сафонов выходит.

Глоба(Вале). Как живете, Валентина Николаевна?

Валя. Как все, товарищ Глоба. Как все, так и я.

Глоба. А как все живут?

Валя. А кто как.

Глоба. Эх, времена пошли. Женщины — и вдруг на фронте. Я бы лично вас берег, Валечка. И вас и вообще. Пусть бы вы нам для радости жизни живыми всегда показывались.

Валя. У нас что же, другого дела нет, как вам показываться для вашей радости живыми?

Глоба. А то как же? Для чего создается женщина? Женщина создается для украшения жизни. Война — дело серьезное. Во время ее жизнь украшать больше, чем когда-нибудь, надо, потому что сегодня она — жизнь, а завтра она — пар, ничего. Так что напоследок ее, жизнь-то, даже очень приятно украсить.

Валя. Так что же, по-вашему, жизнь — елка, что ли, игрушки на нее вешать?

Глоба. А хотя бы и елка. Вполне возможно. Я не про тебя говорю, ты девушка серьезная, тебе даже со мной разговаривать скучно. Но женщина все-таки — это радость жизни.

Валя. Не люблю вас за эти ваша слова.

Глоба. А меня любить не обязательно.

Входит Сафонов.

Сафонов. Что за шум?

Глоба. У нас тут с Валентиной Николаевной снова несогласие насчет роли женщины в текущий момент. До свидания, Иван Никитич, я к себе пойду. И, как всегда, в медицинской профессии будут меня ждать неожиданности. Семь дней меня не было, и кто, я ожидал, будет живой, — помер, а кто, я ожидал, помрет, — непременно живой. Вот увидишь. (Выходит.)

Валя. Устали?

Сафонов. Ну да, устал. Мне же думать надо. А это, Валя, Валечка, колокольчик ты мой степной, — это тебе не баранку крутить.

Валя. Ну вот, стали начальником, так уж баранку крутить… смеетесь.

Сафонов. А как же? С высоты моего положения. (Усмехается.) Хотя и баранку надо с соображением крутить, конечно. Не то что ты вчера.

Валя. А что?

Сафонов. А то, что когда я с тобой ехал, сцепление рвала так, что у меня вся душа страдала.

Валя. Я не рвала. Оно отрегулировано плохо. Я ехала правильно.

Сафонов. Неправильно. И на ухабах педаль не выжимала.

Валя. Выжимала.

Сафонов. Нет, не выжимала. Ты мне очки не втирай. Ты не думай, что если я с тобой тихий, так мне можно очки втирать.

Валя. Я ничего про вас не думаю. Я только говорю, что выжимала.

Сафонов. Ну, бог с тобой. Выжимала, выжимала… Только глаза на меня такие не делай, а то я испугаюсь, убегу.

Валя. Я вас как вожу, так и вожу. Я над машиной начальник, раз я за баранкой. Понятно?

Сафонов. Понятно.

Валя. Поспали бы. Ведь уже трое суток не спите.

Сафонов. А ты откуда знаешь? Ты сама только вчера от немцев вернулась.

Валя. Знаю. Спрашивала.

Сафонов. Спрашивала?

Валя. Так, между прочим спрашивала.

Сафонов. Да…

Пауза.

Тебе сегодня ночью или завтра в крайнем случае опять к немцам идти придется.

Валя. Хорошо.

Сафонов. Чего же хорошего? Ничего тут хорошего. Послать мне больше некого, а то бы ни в жизнь не послал бы тебя опять.

Валя. Это почему же?

Сафонов. Не послал бы, да и все тут. И вообще ты лишних вопросов начальству не задавай. Понятно?

Валя. Понятно.

Сафонов. Придется тебе (оглянувшись на дверь) идти к Василию и сказать, что мост рвать будем, и все подробности, чего и как. Но только это запиской уже не годится. Это наизусть будешь зубрить, слово в слово.

Валя. Хорошо.

Сафонов. Да уж хорошо или нехорошо, а надо будет. Два раза ходила и в третий пойдешь, потому что родина этого требует. Видишь, какие я тебе слова говорю.

Валя. А знаете, Иван Никитич, все говорят: родина, родина… и, наверное, что-то большое представляют, когда говорят. А я нет. У нас в Ново-Николаевке изба на краю села стоит и около речки две березки. Я качели на них вешала. Мне про родину говорят, а я все эти две березки вспоминаю. Может, это нехорошо?

Сафонов. Нет, хорошо.

Валя. А как вспомню березки, около, вспомню, мама стоит и брат. А брата вспомню — вспомню, как он в позапрошлом году в Москву уехал учиться, как мы его провожали, — и станцию вспомню, а оттуда дорогу в Москву. И Москву вспомню. И все, все вспомню. А потом подумаю: откуда вспоминать начала? Опять с двух березок. Так, может быть, это нехорошо? А, Иван Никитич?

Сафонов. Почему нехорошо? Это мы, наверно, все так вспоминаем, всяк по-своему.

Пауза.

Ты только, как там будешь, матери скажи, чтобы она с немцами не очень ершилась. Она нужна нам, помимо всяких там чувств. И потом, — ты ей это тоже скажи, — я ее еще увидеть надежду имею.

Валя. Хорошо, я скажу.

Пауза.

Сафонов. Ну и сама тоже. Осторожней, в общем. Сказал бы я тебе еще кое-что, да не стоит. Потом, когда обратно придешь.

Валя. А если не приду?