Вот стречают мать. Мать плачет. "Ты чего, мать, плачешь?" — "А вот сказал помещик, чтобы я прорубила прорубь и вас пустила под лед". — "Так. Ну, так воротись, мать, назад, и мы пойдем с тобой".
Мать воротилась назад. Идут они троем. Сыны сказывают: "Ты, мать, иди в избу, а мы постоим под окошком, и скажи помещику толстобрюхому: "Толстобрюхий черт, меня сыны прислали сюда". Она так и сделала. Помещик сгорел: "Как ты имеешь право называть меня так?!" — "А как же ты имел право сказать, чтоб я прорубила прорубь и пихнула своих детей. Так они сказали, чтоб завтра к двенадцати часам, за́ ночь, были сделаны було́вы по двадцать пять пудов весом из мягкого железа".
Помещик тут закусил свой язык. А сыны уперлись с улицы в стенку — стенка проломилась, и они вошли в стенку.
Тут помещик стал их просить: "Простите меня, сделаю я вам буловы. К завтрашнему дню будут готовы". — "Ну, смотри, толстобрюхий черт, а то на одну твою ногу́ станем, а другую разорвем".
Помещик отправился поживей в свое имение, заставил кузнеца выкатывать эти буловы с ручками. Так что помещик не мог до двенадцати часов сделать, то он приехал к солдатским сынам и стал просить хоть на́ двое суток отложить.
"Ну, ладно, давай. Но чтоб за́ двое суток готовы были буловы. А ты, толстобрюхий черт, выкати бочку вина на деревню и зарежь трех коров, и делай этим ребятам поминки, которых мы подавили. И это чтобы было сегодня устроено".
Помещик сказал: "Рад стараться, все будет". — "Мы придем проведать". — "Пожалуйста. Не то в деревню, хоть ко мне придите, я и там угощу вас". — "Ну, мы к тебе не согласны идти, мы здесь будем поминать".
Помещик уехал и живо в деревню приставил вина бочку и три коровы привел в живых. Иван и Роман не искали ножов, а целиком сорвали кожи с этих коров и сказали: "Ешьте и поминайте этих ребят, которые называли нас бавструками".
Сами они отправились домой. "Ну, иди и ты, мамаша, на угощенье туда и послу́ховай, что будут сказывать там".
Мать отправилась. Ну, тут уже худого ничего никто напротив не сказал. Мать угостилась и пришла домой. "Ну, как, мамаша, там?" — "Да все благополучно. Все одобряют вас, никто не ругает". А они сказали: "А-а..."
Прожили три дня, помещик привозит им буловы и говорит: "Нате, мо́лодцы, ваша просьба сделана".
Схватывает Иван буловку свою и говорит: "Легковата! Здесь нет двадцати пяти пудов".
А Роман сказывает: "Должно быть". — "А попробуй-ка ты взять". Роман тоже схватил. "Да, пожалуй что нету". — "Ты что ж делаешь так, толстобрюхий? Тебе сказали по двадцати пяти пудов, а ты по шестнадцати!" — "Нет, вы попробуйте, солдатские сыны. (Уже солдатскими сынами называет.) Если не верите, я сам видал, что вешали; даже лишнее есть, чем двадцать пять пудов".
Они стали играть буловами: подбрасывают вверх, ловят и опять кидают. Помещик стоит и боится двинуться.
"Ну, ладно, буловы готовы. Будем верить твоему слову чертовскому. Теперь тебе задачу даем мы. Выкатить тоже бочку, сорок ведер, вина на эту деревню, чтоб знали все христиане, что мы пойдем искать своего отца. И смотри, когда угостятся, чтоб нашей матери давал мяса, мягкого хлеба, — чтоб черствого не ела мать, — и прислугу матери. Что ей понадобится, чтобы живчиком было́ приставлено, а если не будет приставлено, мы вернемся, то тебя и живого не пустим".
Помещик сказал: "С большим удовольствием будет приставлено все, что ей надо. Не то пущай покидает свою деревенску избу и идет в мою комнату, то будет ей тут прислуга и постоянно поднесут ей всё. Пусть пьет и ест, что ей хочется".
"Ну, смотри теперь, толстобрюхий черт! (Они добром его не называют.) Смотри, как у нас буловы засвистят. Куда буловы засвистят, туда мы пойдем".
Иван был вроде старше.
Роман и сказывает: "Ну-ка, брат Иван, пусти-ка свой гостинец".
Иван схватил свою булову и пустил — все равно, что с орудий стукнуло, зау́чило и из виду скрылось.
"Ну, давай теперь я пущу".
Роман схватывает свою булову и пустил, что это заметно, и эта булова пошла кудата́...
Они попрощались с матерью и с помещиком, толстобрюхим чертом: "Ну, и до свиданья", — сказали они.
Вот и пошли этим следом, куда буловы полетели.
Шли они, может быть, день, два. Вот входят они в один лес, и смотрят они на вершинах, что когда буловы летели, так сучья отлетели. "Это, — говорят, — наши гостинцы летели".
Проходят они лес, видят поле. На поле стоит большой дом, и обнесено оградой высоко, и ограда как по тюрьмам: что острые штыки тесаны. И видят, что на кажном колу торчат человеческие головы, а два столба стоят, на которых головы нет, и ко́ло столба лежит их две буловы.
"Вот дошли, — говорят, — до конца. Гостинцы наши здесь. Для гостинцев, видишь, и место свободное; наверно, наши головы повесят тут. Делать нечего, надо спросить".
Хватают они свои буловы в руки, добираются до двери. На двери замок был крепкий, двери крепко были закрыты.
