Народы осознают себя, глядясь друг в друга, как в зеркала. Книга публицистики Льва Аннинского посвящена месту России и русских в изменяющемся современном мире, взаимоотношениям народов ближнего зарубежья после распада СССР и острым вопросам теперешнего межнационального взаимодействия.
Впереди у нас — возникновение новых народов на данной территории СССР. Какой из них станет называться русским — это, скажу я вам, открытый вопрос. Русскими будут те, кто захочет себя так называть и отстоит среди других это имя…
Признаться, я оторопел, прежде чем заставил себя согласиться с этим прогнозом. Я думаю, любой трезвомыслящий человек, русский или нерусский, вынужден будет с ним согласиться. Но, кроме трезвомыслия (при всем его дефиците), есть у нас и еще «что-то» — под ним, над ним, за ним, вне его: ощущение продолжающейся судьбы, которое заставит всякого человека (и нерусского тоже, ибо не только русских коснется общий жребий), русского же в особенности, — внутренне сжаться сердцем, принимая диагноз, процитированный мною. Я комментирую не геополитическую ситуацию, которая в третьем тысячелетии Христовой эры, наверное, будет мало напоминать наши разваливающиеся общественные «дворцы», — я комментирую наше сегодняшнее отчаяние от накренившейся культуры. Слава богу, есть люди, имеющие мужество говорить с нами об этом прямо.
Глеб Павловский — один из таких людей. Не буду отсылать читателей к его блестящим статьям в журнале «Век ХХ и мир» — их, я думаю, читало и без моих рекомендаций огромное число людей по всей стране. Но газета «Московский комсомолец», напечатавшая вышеприведенное интервью Гл. Павловского, — при всей популярности этого издания среди москвичей, вряд ли так уж лежит открытым доступом в библиотеках «всей страны». А сказано там про нас всех:
«Пока вы предполагаете, что рано или поздно, не в первом, так в одиннадцатом универсаме вы найдете черствый хлеб и плохое молоко, — работать необязательно. Когда эта надежда исчезнет и жестокость жизни будет осознана, — появится другой народ».
Опять-таки умом вижу: да, так. Вечных народов нет. Нет «пралитовцев», «праказахов», «праангличан». Народы рождаются, старятся, исчезают. Имена переходят по наследству или теряются. В истории на этот свет — бездна обнадеживающих и обескураживающих свидетельств. В «независимой печати» обыгрывается сейчас старинная пара названий: «Русское Литовское Княжество» — против «Московско-Казанского Ханства». Слишком понятно, кого и как поддевают этой ономастикой. Я бы сказал, что ею поддевают разом и русских, и литовцев… и татар тоже. Не смог Сарай объединить гигантские пространства — досталась эта роль Москве. Но и Литва в свой час претендовала на подобную роль. А если бы преуспела? Кто от кого сегодня отделялся бы?
Москва — порождение отнюдь не только славянского корня, или «дичка», как сказал поэт, «подвоя», удержавшего слово «Русь», что всплыло из славянских глубин (и то — не из варяжских ли?), — тут еще многое привилось. «Классическую розу» в нашем букете мы созерцаем благоговейно, но и татарскую традицию государственности признать придется: ордынский костяк посреди евразийской безграничности. Не говоря уже о греческом, византийском хитроумии, через которое оказалось пропущено (нами, нами!) доставшееся нам христианство и которым мы теперь освящаем нашу спасительную хитрозадость. Язык? Да, это важно, жизненно важно. Первоэлемент культуры! Так если отсчитывать от славянской архаики, русский язык наиболее модернизирован, даже слишком модернизирован, на взгляд ревнителей; если же отсчитывать от мировой прагматики (где побеждает гибкий и быстрый на перемены английский), то наш язык как раз недостаточно модернизирован, слишком архаичен, малоподвижен…
Чем же нам удержаться?
И еще более страшный вопрос: надо ли удерживаться в этом скольжении? Были до нас люди, будут и после нас…
Так вот: нет такого вопроса для меня. Надо держаться — не «потому, что», а без «потому, что». Надо держаться независимо от всяких к тому оснований. Мы сами и есть «основание». Надо уметь держать имя перед Господом.
Рок русских — податливость. Мягкость наша присновспоминаемая, всеотзывчивость. Рыхлость, компенсируемая безумием насилий. Готовность со всеми «слиться». Потому и империю склеили (немцам не удалось — слишком железные). А мы, как Лесков сказал, — «тесто». И каждый раз — мы не те, что раньше. «Мы не те русские, что были до 1917 года», — истинно так. Когда-то за Ждановым повторяли это с гордостью. Теперь повторяем — с отчаянием.
