Ну, что касается «постиндустриальных потомков», то успешно проводимая мировой Золотой наднациональной Элитой де-интеллектуализация общественной жизни человечества ведёт к тому, что эти потомки перестанут понимать самих себя… Однако нельзя не согласиться с автором «Потаённой Руси…» в том, что проникновение в сознание людей далёкого прошлого – дело сложное, но задача эта вполне разрешима, ибо в любом обществе его члены хотя бы на бытовом уровне как-то отражают в себе социальные и политические реальности своего времени…
При этом верно и то, что одними летописями здесь не обойтись уже потому, что их писали не только с вполне определёнными политическими и социальными установками, но и сами летописцы резко выпадали из общей массы как в силу образованности, так и в силу выключения из «обычной» жизни – летописанием занимались ведь монахи.
Синтез же того, что можно извлечь из летописей, из фольклора, из результатов археологических раскопок, позволяет понять, что русский повседневный быт был, как и всякий быт, всяким – в разных социальных слоях, в разное время…
И в целом это был не унылый быт.
Ключевский цитировал Карамзина, которому период после Ярослава Мудрого представлялся временем «
Однако это ведь историки потóм делят историю на периоды – «бурные» или «бесплодные», а народ живёт в рамках своей и мировой истории непрерывно… Он сохраняет привычки и традиции и заменяет их лишь тогда, когда они изживут себя, а если они себя не изживают, то и переходят из века в век, оставаясь с народом, их породившим.
При всём при том, Киев конца XII века действительно умалялся, а былые окраины – Новгород, Галич, и особенно – Владимир, вырастали в самостоятельные единицы, претендовавшие на самоуправление, или уже добившиеся его. Особое будущее при этом было у Северо-Восточной Руси, в пределах которой уже жила, ещё не помышляя о ведущей роли, Москва.
Суздальскую землю начал строить, по сути, Юрий Долгорукий, а Андрей Боголюбский хвалился, что населил Суздальскую землю городами и большими сёлами. Но если бы это его стремление не совпадало с устремлениями и планами народной массы, ни о каком многолюдстве Владимиро-Суздальской земли говорить не приходилось бы. Как и до этого, и после, сильный властитель просто оказывался катализатором цивилизационного прогресса.
После убийства Андрея Боголюбского с 1174 по 1176 год во Владимиро-Суздальской земле бушевали усобицы, и лишь в 1176 великое княжение во Владимиро-Суздальской земле принял брат Андрея – 22-летний Дмитрий-Всеволод Юрьевич, известный в русской истории под прозвищем «Большое Гнездо».
Считается, что прозвище он получил по большой семье, и детей у него было, даже по русским меркам, не так уж и мало – восемь сыновей (среди них – будущий новгородский князь Ярослав, отец Александра Невского), да три дочери со звучными русскими именами Всеслава, Верхослава, Сбыслава, и одна с греческим – Елена.
Однако прозвище «Большое гнездо» стóит отнести скорее к политике Всеволода. Она имела вполне общерусский характер, и владимирский князь нередко диктовал свою волю как Южной Руси – Смоленску, Киеву, Рязани, так и «господину Великому Новгороду».
Как отмечал в «Кратком Российском летописце» Ломоносов, Всеволод «вёл войну с Глебом, князем рязанским, с обеих сторон разорительную. Половцев победил неоднократно и был от прочих князей почитаем».
В раннем детстве трёхлетний Всеволод Юрьевич был изгнан единокровным братом Андреем Юрьевичем Боголюбским и вместе с матерью – византийской принцессой Ольгой, нашёл приют в Византии, но вскоре возвратился и с юных лет был вовлечён в политическую деятельность Боголюбского. Когда Боголюбский был подло убит, Всеволод не сразу смог занять владимирский стол, но он его-таки занял позднее.
Вначале на смену Боголюбскому Суздальская земля избрала в преемники его племянников Ярополка и Мстислава Ростиславовичей, а те пригласили своих дядьев Михаила и Всеволода Юрьевичей. Началась распря, во Владимире сел Михаил, отдав Всеволоду Переяславль-Залесский. Но после смерти Михаила владимирцы пригласили на княжество Всеволода.
