Плетью обуха не перешибёшь, и на добрый век описанное выше положение вещей стало исторической данностью. Кто-то по недалёкости ума этого не понимал, но тот же Невский был ведь умницей. Костомаров противопоставляет его брату Андрею Ярославичу, которому «тяжело было сделаться рабом», и он бунтовал, метался, а потом просто сбежал в Швецию. Александр же сжал зубы и поехал на поклон в Орду. Костомаров пишет: «Александр, получив старейшинство, сел во Владимире, и на первый раз пришлось ему отстраивать церкви и людские жилища, разорённые полчищем Неврюя».
При этом Костомаров – однозначно на стороне Александра, но дело даже не в оценке Костомарова, а в том, что на стороне Александра было великое будущее Руси. И оно могло быть великим и прочным только при сильной централизации государственной власти.
Калита это и понял прекрасно, и поступал в соответствии с этим пониманием, и смог вложить это понимание и делание в своих преемников, которые тоже собирали, а не расточали. При этом постмонгольское Русское государство формально приняло идею централизации от монголов, но ничего постыдного или недостойного в том не было – иной вариант в будущем могучей Руси не обеспечивал. А без могучей Руси было бы худо не только русским властителям, но и всему русскому народу.
Диалектический ход событий здесь налицо: если ранее раздробленность привела к властвованию централизованных монголов, то теперь воспринятый Русью монгольский принцип централизации власти работал уже на объединение Руси и на освобождение от власти чужеземцев.
Конечно, это привело к вхождению в государственную и общественную жизнь постмонгольской Руси восточно-деспотических элементов, особенно ярко проявившихся в сюжете: «Государь – “раб государев”», но это были уже издержки в целом спасительного и необходимого для будущего Руси процесса.
Пожалуй, здесь же имеет смысл сказать и о роли русской православной церкви – как общественного института – в развитии русской пост-монгольской государственности… В «монгольский» период эта роль была формально двойственной, поскольку монгольские льготы давались церкви на условиях молитв за хана и призыва ему покоряться. Характерно, что до нашего времени не дошёл ни один ханский ярлык, выданный на княжение, а копии XVI века с текстов ярлыков русским митрополитам в распоряжении исследователей имеются. Однако рассматривать церковные ярлыки как свидетельство «союза митрополитов и хана» нельзя. Что оставалось церкви? Как и князья, она оказалась перед дилеммой: или покориться и выжить, или гордо погибнуть, лишая себя гордого будущего… Выбрать второе было разумнее если не для «жизни вечной», то, во всяком случае, для жизни бренной, земной.
Формально церковь в «монгольской» Руси была лояльной к Орде, но реально церковь оказалась важнейшей общерусской скрепой, и в этом проявилась тогда её важнейшая положительная историческая роль. Князья и городá могли враждовать, но все ходили в одни церкви, и тверич, оказавшись в Москве, а москвич в Твери, стояли рядом в одном храме и почитали одни и те же святыни. В те времена это дорогого стоило!
Причём русская церковь – как фактор потенциального объединения русских земель в единое, наконец, государство, выступала и как естественный фактор централизации государственной.
Католическая церковь, к слову, играла в Западной Европе роль прямо противоположную. Разобщённость различных регионов в той же, например, Франции была Риму нá руку, поскольку позволяла ему играть роль арбитра между королём и владетельными герцогами. По отношению к национальным государствам Рим был внешней силой, соперничающей за земное влияние с национальными государями. Лишь в одной исторической ситуации католичество выступило как фактор национального единения – в Польше. Но это был особый случай – Польша находилась в прямом соприкосновении с православными русскими землями, а многие из них после нашествия Батыя попали под прямое польское владычество, и поддерживая польских королей, Рим обеспечивал своего рода идейный и духовный «санитарный кордон» против православия.
Русская же православная церковь хотя и признавала в «монгольский» период верховную власть константинопольского патриарха, фактически была самостоятельна от «царь-градской» прародительницы и ещё в Киевской Руси стала чисто национальным, причём – объединяющим, институтом.
Русские митрополиты не всегда укрепляли позиции тех или иных конкретных владетелей, но общерусские позиции, как правило, укрепляли. И ещё более митрополитов общерусское дело поддерживало духовенство как социальный слой, будучи ближе к народной массе, чем иерархи. А поскольку религиозным центром Руси хлопотами Калиты оказалась Москва, то именно Москве предстояло становиться и политическим центром возобновляющейся Руси.
