Но этот чудесный факт не поразил ученых столь же сильно, как данные об абсолютной идентичности состава, свойств и, скорее всего, происхождения табличек и осколка космического тела, найденного в озере благодаря эхолокации и терпению специалистов.
Григорий Аркадьевич Привольский стремился поскорее расколоть этот орешек, расшифровать тексты и вопреки здравому смыслу выступал за предание гласности всей этой истории, настойчиво предлагая свои услуги в качестве глашатая великой сенсации. Сосновский же осторожничал, продолжал консультации с ФСБ, изучал отчеты экспедиции, обнаружившей контейнер, вникал даже в незначительные подробности поисков. Он уже перестал сомневаться в верности выводов о сроке, который находка провела под водой, — около ста лет, — но даже слышать не хотел о том, что содержание контейнера представляет собой зашифрованное послание из других миров.
Сосновского терзали догадки, что в действительности они имеют дело с хитроумным мошенничеством то ли со стороны религиозных фанатиков, то ли, наоборот, со стороны врагов официальной церкви.
Однажды в стенах Центра появился Плукшин, когда-то учившийся в МГУ на одном потоке с его директором и замом, и с энтузиазмом героев первых пятилеток, игнорируя выходные и даже перерывы на ланч, приступил к расшифровке загадочного «послания с неба».
Все шло прекрасно до того дня, когда он исчез и вскоре погиб от пули неизвестного бандита. Оказалось, что с ним исчезла и ценная находка. К тому же все бумаги, относящиеся к переводу, испарились, а в компьютере, которым пользовался ученый, не было найдено ничего стоящего — Плукшин использовал переносные устройства хранения данных.
— И как он вообще мог пронести железки через нашу систему безопасности? — не выдержал молчания Привольский. — Впрочем, мы даже не успели понять, железки это или что-то другое.
— А? — Сосновский будто пробудился ото сна. — Как, как… Это все равно, из чего они сделаны. Тут ведь не нужно целую операцию готовить. Чтобы такое совершить, людей своих не надо иметь в охране, камеры отключать. Чушь несусветная. А ты уверен, что он их вынес?
— А кто же еще?
— Послушай, Привольский, а кому вообще нужны эти таблички? Их ведь не продашь за границу коллекционеру какому-нибудь…
Привольский с удивлением взглянул на директора.
— Продать?
— Ну да. Предположим даже, что это так. Другое дело — кому?
— А может, он расшифровал их и что-то узнал такое, от чего просто свихнулся… — Сосновский покрутил пальцем у виска.
— Ты, смотри, сам не свихнись, — Привольский тяжело вздохнул. — Кстати, — сказал он, — говорят, милиция задержала подозреваемого в убийстве. Может быть, клубок раскрутится.
— Кто такой?
— Да никто. Парень, зовут Антон Ушаков. Скорее всего, хороший знакомый Плукшина. Он с ним долго беседовал как раз перед тем, как профессора нашли мертвым.
— Антон Ушаков? Знакомая фамилия…
— Так ведь адмирал Ушаков…
— А, ну да, ну да. Просто фамилия на слуху. И что он?
— Не знаю. Начальник охраны больше в курсе.
Опять наступило молчание. Привольский снова вздохнул, но теперь уже как-то совсем глубоко, тоскливо.
— Сергей Самуилович, — начал он тихо и тут же, повысив голос и уже глядя в глаза директору с решимостью и отчаянием идущего на таран летчика-истребителя, продолжил: — Это моя вина. Я несу ответственность за приглашение Вилорика Рудольфовича в институт для расшифровки текстов. Считаю, после случившегося я больше не имею морального права работать в своей должности…
— Гриша, ты дурак? Только не хватало нам здесь театра оперетты, — Сосновский не любил патетики и непрактичных разговоров. — Давай лучше таблички искать. Этим и займись.
— Не могу я больше. Вот, я бумагу написал… — он достал из непрозрачной папки листок и протянул его Сосновскому.
Тот молча взял бумагу, пристально и недобро глянул на Привольского, прочел, положил на стол. Пожал плечами и отчеканил:
— Нет проблем, я подпишу сегодня твое заявление. У тебя все?
Григорий Аркадьевич меньше всего ожидал услышать такое, и потому лишь кивнул растерянно.
— Ну, тогда пока, — завершил разговор Сосновский.
Стоило Привольскому покинуть кабинет, где они провели вместе столько часов, дней и месяцев, дружно решая сложнейшие и нетривиальные задачи, директор снял трубку телефона:
— Наружку за Привольским…
Услышав на том конце провода возражения и уточняющие вопросы, Сосновский добавил раздраженно:
— Слушай, хватит! Пускай твои люди станут его тенью. Это все, что от тебя требуется. А мне не до того сейчас, чтобы все тебе объяснять.
Когда наступил вечер, Сергей Самуилович снял очки и, держа их в руке, вышел из кабинета. Он прошел по длинному коридору, увешанному репродукциями картин русских художников, открыл дверь в кабинет Привольского, включил свет и подошел к письменному столу. Осмотрев стол, Сосновский неловко повернулся и случайно задел массивный фолиант. Тот с грохотом шлепнулся на пол. Он поднял книгу. Это была «История искусств» Гнедича издания 1897 года.
