Читаем – вслух – страницу за страницей. «Да-а, – говорит, – а текст-то с дефектиками. Раиса Максимовна тоже так считает. Говорит – души в тексте нет». Начал править. Надиктовывает стенографисткам новые куски. Логика рассыпается, но спорить с ним уже бессмысленно. Машинистки все быстро перепечатали. Горбачев – на «Автоваз», выходит на трибуну, по бумажке читает начало своей речи, возбуждается (вспоминает, видимо, что в Питере его кто-то недавно назвал «трибуном») и отрывается от текста. Излагает основные мысли, а дальше – тупик. Открывает следующую страницу, но об этом он вроде бы уже сказал. Листает дальше – и об этом он только что говорил…
И – бег по кругу!
…Кто, кто организовал весь этот кошмар на стадионе в Сумгаите, когда отрезанная голова армянского мальчика стала – вдруг – футбольным мячом? Какова истинная роль в карабахских событиях восточного филиала «Бай Прокси»?
В Карабахе появились лозунги: «Ленин, партия, Горбачев. Сталин, Берия, Лигачев!»
Кто придумал? Точнее – подсказал?
Чья поэзия? Кто сочиняет рифмы?
Главный вопрос: почему Горбачев после событий в Сумгаите (именно после Сумгаита) стал так бояться американцев?
Отставка Алиева, и сразу – Карабах.
Совпадение?
Резня в Сумгаите повергла Алиева в ужас. Почти 14 лет Гейдар Алиевич возглавлял Азербайджан. Здесь никогда не было национальной междоусобицы, даже скрытой.
Какая междоусобица, когда вокруг столько пустой земли!
Баку Сумгаит, Степанакерт всегда жили очень дружно, легко… – а что творилось по праздникам на городских стадионах, когда известные азербайджанские певцы по-армянски пели их национальные песни!
Разумеется, после болезни Гейдара Алиевича быстро вывели из состава Политбюро, но он оставался пока членом ЦК, то есть пропуск на Старую площадь у него еще был.
3 марта 1988 года, в 9.00 утра, Алиев без предупреждения, без звонка вошел в приемную Георгия Разумовского, секретаря ЦК.
Пригласил его помощника, коротко сказал, что события в Сумгаите – это начало конца их страны, смертельный удар по Советскому Союзу, поэтому он категорически требует, чтобы секретарь ЦК Разумовский выслушал его доводы: секретариат ЦК должен знать соображения Первого секретаря ЦК КП Азербайджана Алиева («надеюсь, еще не поздно…») о ситуации как в самом Карабахе, так и в соседних районах, где испокон веков живут не только армяне, но и азербайджанцы.
Алиев всегда говорил тихо, у него – хрипловатые, слабые связки, это с детства, но он говорил так убежденно, так горячо и так ярко, что его голос, казалось, был слышен повсюду.
Разумовский растерялся. Он принял Гейдара Алиевича только после консультаций с Горбачевым, ближе к вечеру, к шести.
На пять минут.
Все это время Алиев тихо сидел на стуле в приемной, и никто не предложил дважды Герою Социалистического Труда чашку чая.
Разумовский сразу дал понять Алиеву: Генеральный секретарь ЦК КПСС уверен: события в Сумгаите – это дело рук самого Гейдара Алиева. Вот так! Коротко и глупо.
Как Гейдар Алиевич не двинул секретарю ЦК по его ярко – к меной физиономии, – загадка. Очень хотел, очень – и не смог, не так был воспитан, хотя полагалось бы, конечно, именно так, по губам! – Как вам на пенсии? – поинтересовался Разумовский, давая понять, что разговор закончен.
– Принял решение поработать на заводе… – Алиев встал и направился к выходу.
– На каком заводе? – опешил Разумовский. – Кем?
– Простым рабочим, Георгий.
– Как… рабочим? Зачем? Вы серьезно?
– В этом здании, Георгий, я говорю только серьезно.
Гейдар Алиевич в самом деле попросил Севу купить ему десять теплых байковых рубашек.
Списали? Тяжелая болезнь?
А он – на заводе, рабочим. В цехе. У станка.
– Врачи разрешили, Гейдар Алиевич? – Разумовский не верил собственным ушам.
– Буду работать, значит, выживу, Георгий… – И Алиев навсегда закрыл за собой двери Старой площади.
Скоро, через полтора года, Разумовский отправился консулом в Шанхай.
А Алиев станет Президентом.
«Главное в людях – власть над собой», – любила повторять Зарифа-ханум.
Властная, умная-но сколько в этой женщине было тепла!..
По вечерам, когда становилось совсем грустно, Гейдар Алиевич писал Зарифе Азизовне длинные-длинные письма. Шел в кабинет, брал чистый лист бумаги, ручку… и разговаривал с ней, как с живой. Он писал медленно, выводил каждую букву, потом долго читал (и перечитывал) свои слова, стопочкой, аккуратно складывал эти листки и сжигал их, листок за листком, листок за листком…
Три дня Гейдар Алиевич не разрешал ее похоронить.
Не отдавал. Не мог расстаться.
Сидел долго, часами, боялся заплакать, боялся, что увидят.
Плакал его охранник, Саша Иванов, а Гейдар Алиевич держался.
Как? Никто не знает.
Держался как-то…
Никто не знал об его письмах Зарифе-ханум, даже Севиль и Ильхам. Гейдар Алиевич рвал листки и долго, не отрываясь, смотрел, как их уничтожает огонь. Дверь в его комнату-кабинет всегда закрывалась на ключ, дети не войдут… – ему казалось, теперь Зарифа-ханум знает о том, что он думает, что он пишет, чем он сейчас, без нее, живет…
