Здесь и соорудили они с Егоркой свой уголок. Уютно, тепло, мало воздуха, но есть электричество и пол справлен из досок – все как у людей.
Ольга Кирилловна много лет была консьержем в подъезде. Зарплату ей, как и всем консьержам, платили в районном отделе КГБ. По соседству – знаменитый дом Большого театра и артистов эстрады. Когда-то здесь жил Леонид Утесов, но Ольга Кирилловна отзывалась о нем отрицательно: Утесов ездил на «Чайке» с шофером, демонстрируя свое неравенство – перед другими жильцами.
Однажды Ольга Кирилловна попросила у него взаймы – пять рублей до получки.
Дал. Но с каким лицом…
Сейчас времена изменились: КГБ отказался от их услуг, и консьержей стали сокращать. Но Ольга Кирилловна была сама себе КГБ; бомжей Ольга Кирилловна ненавидела, бомжи позорят Москву; она часами могла сидеть у окна и внимательно наблюдать за жизнью двора.
Если не наблюдать, – во дворе не будет порядка, это ж ясно…
Катюха смерила Анечку презрительным взглядом.
– Слышь, ты! Херувим в телогрейке! У тебя бинт есть?
– А?
– Бинт есть, выдра? – сплюнула Катюха. – Малышку перевязать?
– Ой… – протянула Анечка, – А это кто у вас?
– Доченька.
– Красивая…
– Вся в меня, – скривилась Катюха. – Есть бинт, – че молчишь? Бинт, йод, зеленка?..
– А что с ней… – Анечка подошла совсем близко. – Упала, наверное…
– Она еще жрать хочет. Такая голодная – крысу съест! – вздохнул Егорка.
У Анечки открылся рот. Так она и стояла – с открытым ртом.
– Покормишь дочку?
– Я счас, – Анечка развернулась и уже хотела бежать. – Я счас, счас… У нас дома бульончик был…
– Давай, – строго приказала Катюха. – Только мигом! И мамке своей буферястой… – ни гугу, лады?
– Я ж не дура… – обиделась девочка.
Она быстро побежала к подъезду.
– Сча мамку притащит… – протянул Егорка.
– Ни в жисть, – усмехнулась Катя. – Ей крыса дороже, чем мамка, не понятно, што ли?
– Ы-гх… ы-гх… оу-ыгх…
– Че встала? – заорал Егорка. – Загово-рил-лись! В уют шагай! Помрет же!..
В другой бы раз Катюха так бы рявкнула на Егорку, что у него б пуговицы поотлетали, но сейчас Катюха только прибавила шаг.
– А я, знача, буль-ен обожду… Можа и впрямь обломится…
Как же русские любят кого-то спасать! Там, где француз или англичанин брезгливо пройдет мимо, там русский человек, даже ребенок, готов на все!
Фроська не чувствовала боли, хотя кровь по-прежнему капала на снег. Сколько же у этой крысы крови, если она все еще капает?
Анечка быстро вернулась. В руках она держала бидон для молока.
– Мамка в магазине, а я всю кастрюльку вылила – вот! Она радостно протянула бидон.
– А ты, девка, наш человек, – похвалила ее Катюха. – Не запалят тебя?
Глазенки Анечки светились от счастья.
– Не-а. Скажу – съела, а остальное пролила. Я там на полу лужицу устроила. Чтоб поверили.
– Хитрючая… – похвалил Егорка.
– Так ее ж спасать надо… – развела руками Анечка.
– А ты, што-ль… добрая девочка?
– Добрая. Нереально добрая.
Егорке показалось, что Анечка сразу стала взрослее.
– А че ж ты давеча милицией тыкала? Рази-ш так можно с людями?
Анечка растерялась:
– Не знаю… Сама не пойму.
Кажется, она и в самом деле вдруг стала взрослее.
– Ух ты! – удивился Егорка. – Прям взрослая, правда! Давай бидонто! Дома, знача, злыдня, а как глубокое что, так человек?
– Ну…
– У нас в Сибири все такие, – похвалил ее Егорка.
– А кому, дяденька, у меня дома доброта-то нужна? Анечка вдруг посмотрела на Егорку так, будто он был ей родным человеком, может, самым родным на всей земле, но только после мамы, конечно…
Алешка не чувствовал наслаждения, тем более кайфа. Когда гаденыш сделал это в первый раз, причем грубо, безжалостно… просто всадил – с размаха – в его полудетские «пирожки» свой туповатый кинжал… Алешка закричал по-бабьи, но гаденыш ладонью заткнул ему рот, и Алешку никто не услышал…
Он мял щеку Алеши так, будто это не щека, а женская грудь; крики Алешки распаляли его, только прошла минута – другая, и Алешку уже не пугали и не мучили эта боль, эти глубокие властные проходы… вход-выход, вход-выход… вся эта потная суетня. Он вдруг поймал себя на мысли, что такой секс ему даже нравится, ибо где-то там, в каких-то его глубинах (он и не подозревал о существовании этих глубин), вдруг что-то проснулось и откликнулось. Ему больно? Больно, конечно. Но есть, оказывается, такая боль, которая очень даже приятна, – боль, не похожая на боль!..
Сама мысль, что он, Алексей Арзамасцев, рядовой работник прессслужбы Президента России, сейчас валяется под пледом с одним из высших руководителей государства, – эта мысль так нравилась Алешке, что сразу вызывала у него массу фантазий.
Гаденыш (здесь, под пледом, он звал его просто «дядя Гена») быстро, в два счета его опедерастил. Все, что он делал (а гаденыш добивался всего, что он и замышлял), он делал с бульдожьим упрямством. Когда рана в «пирожках» чуть-чуть зажила, они встретились снова.
И понеслось!
«Каменный цветок» – звал Алешку гаденыш. На уральский манер.
Алешка с детства, со школы любил ходить на руках. Однажды он сделал вдруг «стойку» прямо на диване.
– Это что за позиция? – удивился гаденыш. – В «Камасутре» такой нет!
