— Ага, все в ажуре, а х… на абажуре, — усмехнулся Окаемов. — В 70-е, Оленька, случай был. — Мальчишка один на почтовом ящике работал. Там лодку подводную делали. А мальчишка жениться хотел. Денег нет, даже на кольца. И что ты думаешь? На лодке проволока была, с виду как золотая. Он отрезал от проволоки ровно семь сантиметров — на кольца. Себе и жене.
— Хорошая это штука — любовь, — вздохнула Ольга Кирилловна, — людям в радость дана…
— Ага, в радость! По самое никуда! Лодка утонула. Из-за семи сантиметров. Парень сознался, его расстреляли. Девка ту же в «дурку» попала, крышу ей сорвало…
— Чему быть, того не миновать… — согласилась Ольга Кирилловна. Если судьба размахнется, значит, сама до тебя руки дотянет…
— Не надо, чтоб дотягивала, — ухмыльнулся Окаемов. — Дотянет — а ты умнее будь. Перехитри судьбу, если не лох…
— Слышь, ящер пещерный!.. — вдруг закричала Ольга Кирилловна, глядя на стенку. — Вылазь оттудова!.. Вылазь, сука сибирская!
Она кричала так сильно, что и мертвы услышит.
— А?.. — очнулся Егорка. — Люди, я где?..
«… Ну, все… — поняла Фроська. — Теперь точно конец».
— Т-сс!.. — шикнул Окаемов и втянул голову в плечи. — Гавкнул сейчас вроде кто…
Он испуганно глядел на Ольгу Кирилловну.
— Точно, Палыч! — прошептала Ольга Кирилловна. — Накрыли!
У нее даже глаза загорелись, так ей стало сейчас хорошо.
— Мамочки… — шептал Егорка. — Мамочки… где я?..
Он испуганно озирался по сторонам.
— Где?..
Фроська даже дышала сейчас с трудом — страх намертво сжимал ее старое крошечное сердце…
Борис Александрович видел Бурбулиса несколько раз — по телевидению. Да, таких чиновников в России в самом деле не было, это факт: Борис Александрович не сомневался, что Бурбулис — неординарный человек. Говорит, как пишет, умеет думать вслух, уверенно держит разговор и заставляет себя слушать.
Это же талант, настоящий талант: всегда быть в центре внимания.
Недолго думая, Борис Александрович написал Бурбулису письмо с предложением о встрече: старик хотел прояснить судьбу Камерного театра, поговорить об одичании нации, о России, и Бурбулис откликнулся. Недошивин позвонил на дачу Бориса Александровича и передал, что в субботу, к десяти вечера, господина народного артиста СССР Покровского с удовольствием ждут в Кремле.
Поздновато, конечно, Борис Александрович думал отказаться (не по возрасту как-то бродить по ночам), но любопытство все-таки пересилило. Ему почему-то казалось, что Бурбулис сидит там же, где работал Сталин. Нет, в Кремле все изменилось; к Сталину он ходил через Троицкие ворота, а к Бурбулису лучше через Спасские, так удобнее.
«Сколько тут кабинетов, а?» — удивился Борис Александрович; он понятия не имел, что в Кремле можно разместить аж четыре тысячи чиновников, причем почти у каждого будут апартаменты.
Недошивин вызвал Алешку:
— Геннадий Эдуардович хочет, чтобы вы тоже присутствовали на встрече, дорогой; разговорчик с дедулькой будет здоровский, вот увидите!
Прощаясь (и как-то странно поглядывая на Алешку), Голембиовский вдруг заметил, что вокруг Бурбулиса много мужчин, болезненно похожих на женщин. «Ну и что? — подумал Алешка. — Даже если там одни черти с рогами, я-то при чем, извините? Там, где власть, там история. А я там, где история. Что делать, если историю в России сейчас пишет кто попало?»
Иногда Алешке казалось, что Борис Ельцин чем-то напоминает ему Гришку Распутина, — Ельцин обещал чудеса, обещал много хорошего, но если спросить Алешку, что же Ельцин сделал хорошего, то у него вряд ли нашелся бы ответ.
…Могучий «оперный старик» Борис Александрович Покровский был, конечно, живой советской легендой. Алешку поразил когда-то его «Игрок» в Большом театре, сцены с Ба-бу-ба-бу-бабуленькой: Алешка не представлял, что огромная сцена Большого может оказаться — вдруг — такой крошечной, что в опере столько настоящего драматизма и настоящей беспощадной страсти, когда жизнь и смерть идут буквально в обнимку, как две стихии, правда, смерть почти всегда побеждает жизнь.
Еще в МГУ, на втором курсе журфака, Алешка составил (сам для себя) список самых интересных, самых значительных людей страны, у которых надо было бы взять интервью. Список открывали Уланова, Семенова, Мравинский. Был в списке и Борис Александрович — тринадцатым, сразу после Лихачева, Раушенбаха, Глушко, Плисецкой, Изабеллы Юрьевой и Козина.
Старики согревали Алешку. Если стариков не будет, — говорить станет не с кем, все старики в СССР — истерзанные люди, им — всем — приходилось спасаться от зверства, самые сильные из них стали страной в стране, как Плисецкая, это же очень интересно!
