…Борис Александрович был по-прежнему задумчив. Что испытывает старый, многоопытный человек в кругу дикарей? Так ведь было уже когда-то, Борис Алексадрович даже помнил — чуть-чуть — революцию 17-го: началась она в феврале, а закончилась только через год, в 1918-м — разгромом Учредительного собрания. — И на первый план вдруг
Почему все православные храмы Нью-Йорка отказались отпевать Керенского после кончины?
«Он погубил Россию»… — как, почему?
Так ведь и Ельцин пришлый: с Урала. И неожиданного для всех Ельцин опережает Горбачева. Словно сама жизнь несет сейчас Ельцина вперед, — а там, где такие, как Ельцин, сразу появляются и такие, как Сидоров: самый тихий министр при Гайдаре, один из тех, о ком нечего вспомнить, — ноль! Начиная с 40-х Борис Александрович неплохо знал всех руководителей советской культуры. Разные люди, каждый из них, бесспорно, был по-своему ортодоксален, но все они (кто выше неба, как Фурцева, кто… меньше, гораздо меньше, как Поликарплв, завотделом в ЦК), но все они что-то сделали для государства[32]. А что сделал Сидоров? Кто скажет? А до Сидорова — Юрий Соломин? Был бы жив Михаил Иванович Царев, многолетний директор Малого театра, он бы умер от смеха, узнав, что Соломин — министр.
Но больше всего Борис Александрович удивлялся, что современные молодые люди — глубокие, умные, настоящие — вообще сейчас ничему не удивляются. И — никому. Даже такому деятелю, как Ельцин. Смеются, но не удивляются, принимают все как есть! Разве их страна — это уже не их страна?
Где они сейчас, те студенты, кто шел за гробом Достоевского и нес кандалы каторжника? Где?!
Бог есть, если бы Бога не было, его бы кто-нибудь непременно выдумал, потому как на таинстве, на любом таинстве всегда можно быстро и легко заработать. Рядом с Богом — люди, вся их жизнь — это молитва. Тоже труд, однако: всю жизнь молиться! В Великую Отечественную почти никто из священников не погиб от голода. Даже в блокаду. Люди не позволили. Сами — умирали. Священников — берегли. Монахи уходили в гражданское ополчение? Историки говорят: да. Как часто? Сколько человек? Никто не знает. Почему?
Себестоимость свечки сегодня — 5 копеек. Цена — 5 рублей.
Разве Иисус не выгнал торговцев из храма, развернувших — у алтаря — свои товары?
— А почему, мэтр, никто не удивляется, — оправдывался Володюшка, что в Питере, в шаге от Невского, стоит Кумарин?
— Кто? — удивился Борис Александрович. Он никогда не слышал эту фамилию.
— Кумарин, Борис Александрович! Его монумент.
— На Невском?
— Рядом. Лидер тамбовских. Ночной губернатор Петербурга.
— Какой… губернатор?
— Ночной.
— Он что, преставился?
— Пока нет, — усмехнулся Володюшка, — но месяц в коме лежал. Тротилом руку отрезало. И там, где его взорвали, прямо у подъезда Кумарина, только в центре пешеходной улицы, стоит монумент. Как… Спас на крови. Красивый пьедестал, на пьедестале — Кумарин. За руку держится. Словно чувствует: сейчас она отлетит.
— Кто? — опешил Борис Александрович.
— Рука.
— Куда?
— Говорили — на шесть метров. Врачи примчались тогда отовсюду: Америка, Израиль, Южная Корея… Такой вот был… взрыв. Сейчас — памятное место.
Борис Александрович не верил собственным ушам:
— И власть одобряет?
Светофор дал зеленый свет. Машины не заревели, а зарыдали от счастья: им тоже надоело стоять!
— Кумарин очень похож на Гоголя, мэтр! Вы не поверите: одно лицо. И на монументе надпись: Гоголь. Так что власть, я думаю, была просто обманута. В лучшем случае. А это кликуха Кумарина — Гоголь!
Борис Александрович обмер:
— Матерь Божия… А лев Толстой…у них тоже есть?
— Смешно, правда? — засмеялся Володюшка.
— Как же так…
— Вот. И несознательные граждане путают нашего Гоголя с тем Гоголем — с Украины. Если Кобзону, мэтр, в Донецке воздвигнут монумент, то Гоголю… нашему… на средства граждан сооружен. И на медной табличке, привинченной к памятнику, имена спонсоров. Так вот, мэтр: эти парни — все кумаринские и половина из них — уже полегли!
Борис Александрович задумался.
— Напьюсь сегодня, — наконец сказал он. — Не судите строго.
— Вы помните, мэтр, чтобы у Гоголя… с хутора близ Диканьки… были проблемы с руками?
— А вдруг это гипербола? — встрепенулся Борис Александрович. — Гоголь схватил себя за руку, чтобы не спалить второй том?
— Он что… левша? Кумарин за левую держится!
Борис Александрович не знал, что сказать.
