Он поднял одну руку, покрытую короткими рыжеватыми волосами. Кулачище у него действительно был крепкий, на вид очень весомый, как булыжник.
— И приятель по рингу, бывший фельдфебель, что воевал со мной в одном грязном окопе, позвал меня вступить в охранный отряд партии. А что? Подумал я… Дело мне знакомое. Мне дали униформу, определили довольствие, моя семья больше не голодала, — продолжил Густав. — Мы охраняли собрания партии, помогали разбираться с коммунистами и социал-демократами. Когда профсоюзы попытались нам помешать, мы с парнями поработали с парочкой их тщедушных вождей и решили проблему по-своему, как умеют делать простые парни… В одной из потасовок мне камнем знатно пробили черепушку. Но парни из партии не забыли меня, решили поберечь старину Густава, — он хохотнул. — Я уже не принимал участия в собачьих сварах, а сидел за рулём в сторонке, поплёвывая и иногда смотрел, чтобы какая-нибудь крыса-коммунист или демократ не улизнули ненароком. А когда фюрер получил пост рейхсканцлера, мы все как один вышли с факелами и прошли маршем через ворота. Я тогда, скажу вам, даже не представлял до этого, какая мы сила, пока не увидел всех парней с факелами… Мы шли тысячами, тысячи могучих мужчин за своим фюрером, и ни одна сила не могла нас остановить. Скажу вам, гауптштурмфюрер, вот тогда я понял, какая сила в нашем фюрере.
«Словоохотливый у меня водила. Может, и к лучшему — всё на языке», — подумал Лебедев, слушая Густава.
— Останови, я хочу немного пройтись.
Автомобиль плавно остановился у обочины проспекта. Густав проворно выскочил и открыл дверь Лебедеву.
— Оставайся здесь. Я немного подышу свежим воздухом.
— Слушаюсь, гауптштурмфюрер.
На Унтер-ден-Линден маршировали колонны солдат в серой униформе, направляясь в сторону вокзала. Они отбивали громкий, чёткий ритм по брусчатке так слаженно, что звук их сапог эхом отражался от стен зданий.
Прохожих на улице было немного. В основном женщины в строгих платьях спешили по своим делам, из них две немки с восторженным выражением на лице толкали перед собой детские коляски.
«Наверное, соискательницы почётного креста немецкой матери», — подумал Лебедев, провожая их взглядом.
Пожилые берлинцы с озабоченными лицами стояли в небольшой очереди у продуктового магазина, где в витрине висели образцы шестидесяти двух продовольственных карточек нормированного распределения продуктов, введённых два года назад.
На перекрёстке — пара регулировщиков в чёрной форме СС старого образца. Они чёткими и властными жестами регулировали всё движение по широкому шоссе. Лебедев, заложив руки за спину, не спеша шёл вдоль проспекта.
«Пожалуй, сейчас мне предстоит самый сложный экзамен. Я уже не смогу больше прятаться в своём чудесном доме, а мне предстоит напрямую столкнуться с кучей людей из общества „Аненербе“. Многие из которых „меня“ знали лично и, по-видимому, очень неплохо. Чёрт побери, если бы я знал, что так всё сложится… Лучше бы я прикинулся немым и ещё глухим. Контузило, и все дела. Но теперь нужно будет быть предельно внимательным и собранным», — подумал он и, вздохнув, остановился.
На его пути расположилась позиция ПВО. Первые бомбёжки Берлина советской и английской авиацией не прошли бесследно — у большинства административных зданий появились затянутые маскировочными сетями зенитные орудия, а сквозь тонкую пелену редких облаков проглядывалась массивная тень дирижабля воздушного наблюдения. Двое зенитчиков лениво курили под стеной, сидя на мешках с песком. Увидев офицера, они бросили окурки и, вытянувшись, вскинули руку.
— Хайль Гитлер! — ответил Константин.
На столбе рядом с уличной афишной тумбой Морриса, заклеенной пропагандистскими плакатами, призывающими к победе и прославляющими фюрера, заработал громкоговоритель. Сначала проиграл военный марш, а потом началась трансляция новостей с фронта. Вокруг, как по волшебству, собралось три или четыре десятка человек, которые весело и оживлённо стали обсуждать успехи немецких войск в Советской России, на Восточном фронте.
Лебедев вернулся к машине, сел на заднее сиденье и коротко бросил водителю:
— Поехали.
Потом, пару минут подумав, сказал:
— Густав, вечером я хочу сам управлять автомобилем. Попробую…
— Как скажете, гауптштурмфюрер.
Они проехали район Митте, особенно тщательно охраняемый от налётов вражеской авиации. Здесь многочисленные зенитные точки несли дежурство у всех правительственных учреждений. По ночам Константин иногда слышал далёкие звуки сирен воздушной тревоги, что хоть и редко, но становилось обычным явлением для Берлина 1941 года. А как иначе? Город живёт в постоянном ожидании налётов союзной авиации, хотя пока они ещё не носят массового характера.