Милош показался мне одиноким достойным человеком, от него не пахло Нобелевской премией, как пахло от Бродского, хотя в Польше у него была бешеная слава. Даже не слава — преклонение. Люди мечтали у него исповедоваться. Мы познакомились в университете. К удивлению факультета, он пришел на мою лекцию в калифорнийский университет, где он уже не преподавал. Во время лекции случился скандал: американским преподавателям не понравились мои поминки по советской литературе. Мы так разругались, что даже традиционный поход в недорогой китайский ресторан после лекции завис. Я удивился, но Милош спокойно сказал мне по-польски: «Что вы хотите, они же мертвые».
Другой раз мы с ним пили виски у него дома в послеобеденный час. Калифорнийский солнцепёк. Дом был набит до чердака книгами, как это бывает только в России. Мы говорили о русской литературе, вышли в сад, снова пили и снова — о Достоевском. Американская жена Милоша смотрела на нас в священном ужасе. Закончив одну бутылку, мы принялись за вторую. Мне даже не пришло в голову, что ему много лет. Он пошел меня провожать. Смотрю: нет Милоша. Куда делся? Я долго вытаскивал его из вечнозеленых кустов. Я серьезно опоздал на ужин к милейшим американским миллионерам и, оправдываясь, признался, что пил с Милошем. «С кем?» — не поняли милые люди. Милош не зря еще в 1951 году сомневался в американских мозгах.
Потом мы встретились с ним в Будапеште на большом американском конгрессе по случаю вельветовых революций. Мы много ходили вместе, с ним и с Михником — американцам это не нравилось. Я записал нашу длинную беседу втроем в «Хилтоне» о Европе и России, было интересно — привез в Россию. Никто не хотел печатать. Кассета потерялась в какой-то либеральной газете.
Незадолго до смерти Милош передал мне свое пожелание, чтобы я написал о его книге. Чтобы поработить разум, нужно его иметь. Такой вот крепкий философский разум, который не боится ни Канта, ни Маркса. Безумие поработить невозможно.
Случись мне быть американским писателем, я бы жил в Новом Орлеане. Где еще? Писатель — охотник за призраками. Питается чертовщиной. Америка же сопротивляется всему непонятному. Она просветит тебя насквозь. Нью-Йорк, конечно, мог бы стать моим запасным аэродромом — там свои лабиринты. Но стерильные города Новой Англии, бездарный Вашингтон, тоскливый Средний Запад, парниковая Флорида, хваленая Калифорния — все это одинаковые бифштексы за девятнадцать долларов и девяносто пять центов ($19,95 — смотри меню) из невкусного мяса, которым тебя накормят в очередном ресторане. От такой Америки хочется бежать, хоть в Интернет. И вот на фоне демократического однообразия, от которого ноют зубы, возникает устье Миссисипи — садок аллигаторов, край лупоглазых смеющихся негров, плавучих казино и элегантных белых женщин, которые носят яркие платья, развевающиеся на ветру. Не Америка, а мираж с ядовито-ярким коктейлем. Выпьешь его, и перед глазами встанет большой город чугунных балконов и разноцветных домов. Это не имитация жизни, а поднебесный ночной клуб с разрывными звуками саксофона, белыми расстегнутыми рубашками, сексуальным томлением тела. Солнечное утро, полное птиц и звона колоколов, встречай в уличном Café du monde с широкой чашкой настоящего «кафе о лэ». Не поехать ли нам сегодня на старое кладбище?
Покойники висят в воздухе в мраморных надгробиях. Тебя ведут поклониться культовой могиле королевы Вуду. Могила обсыпана мелкими монетами.
— Причем здесь эта королева?
— Пятнадцать процентов новоорлеанцев практикуют Вуду.
В центральной вудунской аптеке можно купить воскресительный крем. Тебе это надо? Так что, у вас по улицам бегают зомби? Милый городок, где бегают зомби, обмазанные воскресительным кремом! Меня ведут в храм Вуду, который для отвода глаз закамуфлирован под музей. На выходе из него, слегка ошарашенный, я покупаю женскую куколку Вуду, прямо скажем, с нехорошим лицом. Что значит: нехорошим? Ну, между нами, злым. Во всяком случае, очень запоминающимся лицом. До сих пор ее помню. Куколка жила у меня в квартире в Москве. В шкафу с книгами. Вместе с пастью аллигатора из Миссисипи. Из того же псевдомузея. Аллигатор тоже был не очень добр: с открытой перекошенной пастью. Зачем я его купил? Я показывал его друзьям, и они говорили: какой-то он странный. Навез ты всякой дряни из Нового Орлеана… Потом домашние втайне от меня снесли куколку на помойку, выбросили в дворовый мусорный контейнер. Как же вы, не спросясь меня, ее выбросили? Я был встревожен. Я не сказал домашним, что в Новом Орлеане мне категорически запретили ее выбрасывать на помойку. Но у нее же злое лицо! Да, но ее нельзя выбрасывать! Вскоре я перестал жить в той квартире. Твое влияние — Новый Орлеан. А на старом кладбище я спросил:
— Почему покойники висят в воздухе? Нельзя было, что ли, похоронить в землю?
— На случай наводнения.
