Александр Шевцов в течение РјРЅРѕРіРёС… лет изучал древнюю магию мазыков — старцев из Р
Любки — это вид единоборств, существовавший когда-то на Верхневолжье. Я начал ему обучаться весной 1989 года. Ездил, можно сказать, на этнографические сборы в Ковровский район Владимирской области к учителю, прозвище которого было Поханя. Под этим именем я о нем рассказывал в предыдущих книгах и буду рассказывать в этой.
Обучать любкам я начал уже в том же 1989 году, скорее для того, чтобы освоить самому. В действительности я тогда совсем не считал себя мастером и не горел потребностью как-то ощутить себя им. Мне просто надо было понять то, с чем я столкнулся, поскольку это разрушало все мои представления и о боевых искусствах, и даже о мире. Пока был жив Поханя, я вел одну, можно сказать, подпольную группу в Иваново, где и осваивал полученные знания.
Поханя умер в 1991, осенью. И лишь зимой девяносто первого года я решил действительно обучать любкам. Перед его смертью я получил разрешение у Похани и его жены тети Кати. Можно сказать, выцыганил.
Надо сказать, что все мазыки — потомки живших на Владимирщине офеней, — к которым принадлежал и Поханя, не любили себя выставлять на обозрение и жили довольно скрытно. Поханя прямо показывал мне на своих родственников, и говорил: Ты уж помалкивай, затравят. Не меня, так их… Поэтому, когда я пытался заговаривать с мазыками о том, что люди должны знать их науку, мне каждый раз отвечали: Поучись пока. Все равно расскажешь не о том…
И Поханя отвечал так же, пока не пришло его время уходить. И лишь осенью 1991 года и он, и тетя Катя, сдались и сказали мне: Ладно, вы теперь сами умные, знаете, как жить правильно. Делай, что хочешь!
Так я получил разрешение рассказывать людям о любках, а заодно и о Хитрой мазыкской науке. Так называли они те знания, что хранили с древности, и благодаря которым считались в своих деревнях доками. И немножко колдунами.
На самом деле Хитрая наука оказалась почти целиком самопознанием. Хотя и не без чародейства. И в любках это необходимо учитывать, потому что в бою это важно.
В действительности, и это надо сказать изначально, никаких любков не было. Было искусство боя не на жизнь, а на смерть, похоже, идущее еще от пластунов. Тут, правда, надо сделать замечание.
Сейчас, с легкой руки украинских националистов, понятие пластуны почему-то стало связываться исключительно с украинским казачеством. Лично у меня в этом большие сомнения, поскольку в той местности, где я жил, то есть в Ивановской области, никаких украинских казаков отродясь не было. Стояли, правда, перед революцией астраханские казачьи части, сдерживали разбушевавшихся пролетариев.
Но вот понятия «пластун», "ползать по-пластунски" и даже «пластаться», то есть драться жестоко, и «пластаться» — идти скрытно, стелиться над землей, — были общераспространенными. И Поханя говорил, что его учили деды, которые были пластунами, то есть разведчиками в первую мировую. К тому же, не надо забывать, что эта земля была когда-то сердцевиной Ростово-Суздальского великого княжества, где воинское искусство было очень высоким, как это показывают летописи.
Поэтому у меня есть сильное подозрение, что словом «пластун» называли еще в глубокой древности разведчиков при русском войске. Но вот выжило оно только на окраинах России, в беглой казачьей среде. В России же ушло с приходом неметчины в восемнадцатом веке.
И уж точно, говоря о своих дедах, как о пластунах, Поханя не имел в виду казаков. Это значит, что даже если корни и общие, но последние века слово «пластун» имело независимое бытование как на Украине, так и в России. И в него вкладывались разные значения.
В любом случае, Поханя говорил о бое на смерть, как о том искусстве, которое передавали ему его собственные деды-пластуны, то есть войсковые разведчики. И сам он отслужил Вторую мировую войну разведчиком. Кажется, батальонным. Но это я забыл. Хотя помню удивительные рассказы про пластунов и про его собственные походы за линию фронта.
Так вот, никаких любков, как особого вида единоборств, как школы, кажется, не было. Был бой не на жизнь, а на смерть. И были стеношные бои между ватагами из разных местностей. И именно как вожак одной из ватаг Поханя и получил свое прозвище. Означает оно отца — Похана — или главу ватаги. Поханю подпоясали Поханей еще в тридцатых годах. Подпоясывали вязаными праздничными вожжами. А в девяносто первом году он слазил к себе на чердак и достал оттуда такие же для меня. Не подпоясывал, потому что не было у меня ни ватаги, ни мастерства…
Но сказал: На, время придет, сам подпояшешься.
Я так и не рискнул это сделать, поскольку не ощущаю себя мастером боевых искусств, да и ватагу так и не создал. Но когда я подпоясывал настычей — так назывались на языке мазыков наставники молодежи — мне приходилось брать на себя ответственность похани. И эта книга, пожалуй, тоже не меньшая ответственность…
Не было школы любков, как не было школы зверков или школы "бой на смерть". Дрались на смерть, на зверки и на любки.
