Народ уже прознал о несчастье, загалдел. Дедил проехал мимо.
А вот Коваль потащил друга к своей землянке.
— Чего, Сидор?
— Мыслишка одна есть, Вавула.
— Говори.
— Не тут, в землянке, подальше от чужих ушей.
— Так на селе все свои.
— Идем.
Они остановили коней у столба, врытого возле землянки Коваля. Присели на лаву. Сидор налил в чаши кваса забродившего.
— Садись рядом, Вавула, да слушай, что скажу.
Говорил Коваль недолго.
Выслушав его, Вавула словно ожил, словно вдруг вдохнули в него жизнь.
— Мыслишь, такое возможно?
— Иначе не стал бы предлагать. Делаем?
— Конечно, делаем. Тока вдвоем сможем ли?
— Вдвоем тока и сможем. Сейчас иди к себе. Как стемнеет, приходи на реку, где хазары Ведану схватили.
— Коли все получится, жизнью тебе буду обязан.
— Жизнь тебе еще пригодится. Коли все удастся, она, жизнь-то, переменится. И не тока у тебя с Веданой, а и у всех наших. Да и давно пора то сделать. Нет ничего хуже терпеть обиды да унижения. Мы свободные люди, а свобода дорого стоит. Ступай, друг, буду ждать вечером у реки.
Вавула направился к себе, приняв прежний вид — растерянный и грустный.
В доме Дедила царило мрачное настроение. Заруба гневался на всех. Дети и жена старались не попадаться ему на глаза.
Когда вернулся Вавула, Дедил накинулся на него:
— И что теперь делать? Ты понимаешь, что теперь вражда между нашим родом и родом Кобяка усилится? До свары большой дело может дойти.
— Понимаю, отец.
— Понимает он, — Дедил сел на лавку.
— Как исправляться-то? И Кобяка понять можно, все же любимая дочь.
— Как будто такое впервой? — проговорил Вавула. — Вон из других селений хазары только девицами дань берут, десятками уводят в Хазарию свою.
— Нам этого еще не хватало. Помолчи, а то накличешь беду.
Вечером, когда все собрались в доме, Вавула забрал нож, надел старую рубаху и штаны, перемотал онучи.
Дедил подозрительно посмотрел на него:
— И куда ты собрался?
— Пойду на реку. Пройдусь.
— И что задумал?
— А чего я могу задумать, отец? Пройдусь, и все, вы меня не ждите, спать ложитесь. Я-то все одно не усну, посижу на берегу.
— Нет, Вавула, ты что-то задумал.
Сын взглянул на отца:
— Я уже не дитя, чтобы смотреть за мной, сам знаю, что делать.
Дедил взорвался:
— Что ж не знал, когда Ведану одну оставил?
— Не береди душу, отец.
Вавула вышел к реке. Огляделся. За ним никто не пошел. Увидел на углу городьбы фигуру. Махнул рукой. Оттуда ответный взмах.
— Я уже мыслил, не придешь, — сказал Коваль.
Одет он был в легкие штаны и рубаху, подпоясанную широким поясом, за поясом нож, в руках топор.
— Как я мог не прийти? А зачем топор-то взял?
— Да мало ли? Пригодится.
— Нам бы только выкрасть Ведану, более ничего. Свара с хазарами нам не нужна.
— Кто знает, Вавула, как дело пойдет.
— Где кони?
— Рядом.
— Что на селе?
— Как и должно быть — тихо. Идем.
Кони стояли у одинокой старой березы с мешками на головах. Вавула спросил:
— У табуна тебя никто не видел?
— Если бы видел, я бы не привел коней.
— Твоя правда.
Они отвязали коней и повели их в обход села, к лесу. За селом сняли мешки, вскочили верхом и поскакали к месту, где в праздник гуляли жители Вабежи. Дождя не было, следы остались. По ним и двинулись. Коваль иногда спрыгивал с коня, смотрел землю. Говорил: «Есть следы», запрыгивал обратно, и они продолжали путь. Ночь вступала в свои права.
Возле старых сосен Коваль остановился. Отсюда был слышен запах дыма.
— Лагерь хазар близко.
— Ну да, тут же елань большая.
— Далее пешком пойдем.
Они соскочили на землю, привязали коней к деревьям, надели им на морды мешки. Пошли лесом. Скоро вышли к елани, увидели на дальней стороне у болота большой шатер, рядом еще один, поменьше, по краям елани юрты, посредине табун, более десятка шалашей. Догорали костры в ямах, на срубленном дереве сидел хазарин и держал между ног саблю.
— Гляди, Сидор, — указал на него Вавула, — стража.
— Пустое. Ветер на нас. Треба бы проведать, где Ведана.
— В одном из шатров.
— То понятно, но — в каком?
— Большой наверняка самого тархана. Он при себе держать Ведану не будет, у него наложницы есть. Значит, в малом она, с сыном его и помощником.
— А если он, этот хазарин проклятый, уже надругался над ней?
Коваль вздохнул:
— Мог. Хотя гляди на кострища, они еще затухают, в шалашах и юртах только укладываются, то заметно. Видать, недавно жрали мясо. Не время насильничать. Сейчас время, но кругом тихо, а Ведана сопротивлялась бы, кричала. И шевеление было бы. А ничего нет.
— Если сын тархана надругался над Веданой — убью.
— Его или ее?
— Его, ее-то за что?
— Правильно. Обходим стан, заходим с болота.
— Но тогда нас учует хазарин-сторож. Ветер-то с той стороны.
— Не учует, часто хворост в костер подкладывает, дыма много, сквозь дым не учует. Да и ветерок на середине елани гуляет кругом.
— Ладно, идем.
