Прошел полицмейстер Губарев, злобно бормоча себе под нос:
— Черт побери… Этого еще недоставало… Обремизился!..
Наконец в коридор вышел Зарудный. Маша прижалась к стене.
Из кабинета выскользнул мичман Попов. Он догнал Зарудного, обнял его за плечи и сказал звонким, юношеским голосом:
— Как я счастлив, друг мой! Как я безмерно счастлив!
— Еще бы!
— Ты пойми, казенная душа, величие этого слова: батарея! — ликовал Попов. — Ба-та-ре-я!
— Самая дальняя! — поддразнивал его Зарудный.
— Пусть!
— Самая дрянная…
— Неправда! — воскликнул мичман. — Не смей так говорить! Чудо-батарея! Слышишь…
— Мастеровые в порту называют ее "кладбищенской".
— Отлично! Пусть она станет кладбищем для врага!
В гостиной громко засмеялись, и Попов спросил:
— Заглянем?
Зарудный помедлил ответом.
— Не хочется.
— Ну и ладно, — согласился Попов, все еще охваченный радостью. Пошли! Беда мне с тобой, — сказал он, открывая выходные двери, — у тебя душа моряка, романтика, а определился ты по письмоводительской части. Роковая ошибка.
Они вышли, и Маша не расслышала ответа Зарудного.
Маша вернулась в гостиную в тот момент, когда Дмитрий Максутов внес предложение, которое не умерило шумного веселья, но внесло в него элемент тревоги, со всех сторон обступившей в этот вечер дом Завойко.
— Предлагаю назначить на главные роли по два кандидата! — закричал Дмитрий, покрывая гул голосов.
— Зачем? — огорченно спросила девица, только что назначенная на роль Анны Андреевны.
— Убьют одного — другой заменит, — пояснил Дмитрий.
Мысль Дмитрия на мгновение поразила всех. Это придавало всей затее большую серьезность, как бы включая ее в круг военных приготовлений.
— Дети! — скептически заметил Александр Максутов, наклонившись к Юлии Егоровне. — В этом весь Дмитрий. Эффектно. Трогает за душу, но, в сущности, ничего в жизни не меняет.
В этот вечер Семену Удалому не нужно было возвращаться в казармы.
Он был отпущен в порт ладить старый плашкоут, чтобы с рассветом плыть в Тарью, на юго-западное побережье Авачинской губы за партией кирпича для Озерной батареи.
Только после вечерней зори, когда густая темень заполнила петропавловское межгорье, Удалой скинул измазанную смолой рабочую голландку и направился в поселок. Шагал он не напрямик — чтоб не встретиться с кем-нибудь из офицеров, — а в обход служебных зданий к основанию кошки и дальше по темному склону Петровской горы. Уверенно шел знакомыми тропами и, дойдя до избы, где жила Харитина, приотрыл дверь и тихо окликнул девушку. Отозвался ворчливый старушечий голос, но Удалого это не смутило — он присел на бревно и раскурил трубку.
Харитина вышла из избы и спросила удивленно:
— Что это вы… среди ночи?
— А нам ночь не указ, — улыбнулся Удалой. — Значит, вахту стоим.
— Вахту на корабле держат…
— В Тарью еду, — объяснил матрос — На кирпичный завод. У причала плашкоут ладим. Вот и пришел "до свиданья" сказать…
Харитина недоверчиво повела плечами и сказала со смешком, заглушая волнение:
— Не за море плывете. Какое тут прощеванье…
Матрос уверенно взял ее руку. Харитина не перечила ему.
Удалой проговорил с затаенной, из самого сердца идущей тоской:
— Не гадал матрос, что сердце по девке сохнуть станет… Да как сохнуть!.. Запоет в лесу птица, а мне твой голос чудится. Взойдет солнышко, волну вызолотит, а я тебя одну вижу, ровно марево какое сладкое…
Пришло первое счастье ее горькой, скудной жизни, и оно оказалось таким огромным, что оглушило девушку и на мгновение отняло у нее волю, способность двигаться, отняло и давно созревшие слова любви. Но только на мгновение…
Затем она подалась к Удалому, руки потянулись к красноватому огоньку трубки, который тоже неуверенно двигался к ней, и вдруг услышала тяжелые, приближавшиеся к ним шаги.
Харитина успела только шепнуть Удалому: "Он, он, берегись!" и схоронилась в сенцах, даже не прикрыв двери.
Губарев был пьян. Он едва не наткнулся на стоявшего неподвижно матроса. Удалой растерянно улыбался, но глаза его даже в темноте горели злым, настороженным огоньком.
Полицмейстер узнал рослого матроса с "Авроры", выхватил у него из рук трубку и закричал:
— Па-адлец!.. По ночам шляешься!..
— Я в порт назначен, ваше благородие, — ответил Удалой миролюбиво. На работы.
— Ах ты, каналья! Вижу, какова твоя работа. К девкам бегаешь…
— Ваше благородие, — прошептал матрос, задыхаясь от обиды, — не срамите ее безвинно…
Губарев расхохотался.
— Р-рыцарь сыскался!.. Скотина! — Густая, темная кровь прилила к голове полицмейстера: ему представилось, как минуту назад Харитина любезничала с этим матросом. — Ха-ха-ха!..
Он уже больше не владел собою, чувствуя, что рядом, за дверью, стоит Харитина, ярился, поливая Удалого бранью, бесчестил девушку злым, грязным словом. Несколько секунд Удалой стоял, зажмурив глаза, вобрав голову в плечи и покачиваясь, как пьяный. Потом со стоном подался вперед и схватил полицмейстера за плечи. Губарев крякнул и осел на неожиданно дрогнувших ногах. "Конец? Смерть?.." Хотел крикнуть и не смог…
