Птичий, настороженный профиль Поскочина оживился. Он повернулся к Афанасию Харламову.
— Семен не дастся! — он смотрел пристально, не мигая. — Ни-ни…
— Что ж ему, кирпичами воевать? — усомнился тенорок.
— А хоть и кирпичами… — Поскочин удивленно поднял неприметные стелющиеся бровки и продолжал с каким-то ожесточением: — Хоть зубами… Семен тако-о-й…
В эти короткие слова было вложено столько нежности и веры в Семена, что Харитине захотелось броситься к остроносому матросу и заплакать, прижавшись к его груди.
Неприятельские катера окружили плашкоут и, взяв на буксир, повели его к эскадре. С Сигнальной горы все это представлялось условленной и забавной игрой; никакой борьбы, никакого сопротивления, все разыграно, точно по нотам.
— Гляди! — воскликнул неуемный, пронзительный тенорок. — Мыши кота хоронят!
Действительно, семь катеров, держась в кильватерной колонне, вели на буксире плашкоут, по бокам которого тоже плыли катера, а замыкал шествие вооруженный баркас. И все это расцвечено флагами, белыми панталонами и яркими куртками гребцов.
В возбужденной гул батареи ворвался плач Харитины. Она голосила громко, горестно, как когда-то ее земляки, предававшие земле родных, умерших от черной болезни. Девушка плакала, не скрывая своего горя, не стыдясь слез.
Депуант, все еще потрясенный самоубийством Прайса, предложил Никольсону допросить пленных и по возможности склонить их к переходу на службу соединенной эскадре. Это могло иметь известный моральный эффект. Депуант заперся в каюте, но и закрыв глаза он видел перед собой распростертое тело контр-адмирала. Еще вчера оно казалось ему таким завидно сильным, собранным, долговечным…
Пленных выстроили на шкафуте "Пика". Жена Усова с двумя сыновьями сидела на куче снастей.
Переводчиком был лейтенант Лефебр, француз, командовавший взятием плашкоута. Он прожил несколько лет в Петербурге, с отцом, который состоял в каких-то незначительных чинах при французском посланнике. И хотя в том кругу, в котором вращался его отец, даже русские предпочитали французский язык родному, предприимчивый юноша, поклонник горничных и непременный посетитель всех злачных мест Петербурга, с грехом пополам научился русскому языку.
Кисти пленных были сжаты наручниками. Зыбин и Ехлаков поддерживали искалеченное тело Удалого. Он, как и предполагал Поскочин, долго отбивался от врагов тарьинскими кирпичами. Матросам приказали взять русских живьем, и, исполнив это, храбрецы в синих куртках злобно набросились на упрямого русского бомбардира. Левый глаз Семена скрылся под темной кровавой опухолью. Здоровым глазом он угрюмо посматривал на толпу английских матросов и морских солдат.
— Кто такие? С каких кораблей? — спросил Никольсон.
Лефебр перевел. Матросы молчали.
— Ви есть немы? — закричал француз.
— Никак нет, вашескородие, — ответил Удалой. — Мы не немцы, мы русские…
— Вижю! Дур-р-ак! Капитан спрашиваль: какой ви есть корабль?
— "Наш корабль есть ваш плен", — передразнил Удалой.
— Он с "Авроры"! — крикнул из толпы стрелок, которого Удалой в Кальяо посадил на перуанского быка. — Мы его видели в Кальяо!
— "Аврора"? — спросил Лефебр, схватив Удалого за ворот изодранной рубахи.
— Ага! Старые знакомцы, — усмехнулся Семен.
— Ви? — Лефебр ткнул пальцем Ехлакова.
Он невозмутимо кивнул.
— Ви?
— Так точно, — ответил Зыбин.
— Ви? — обратился француз к Усову.
— Господин офицер, — тихо сказал он. — Я квартирмейстер. Ездил за семьей… Жена, дети вот… — он беспомощно осмотрелся. — Семью пощадите.
Лефебр перевел слова Никольсона:
— Ви есть наш военный приз, по-русски — трофей…
— Курица не птица, кирпич не трофей, — назидательно вставил Удалой.
Удалой все еще досадовал на себя; когда груженый плашкоут вышел из Тарьинской бухты и стали видны фрегаты, Усов приказал было повернуть, но Семен отговорил его. Семен был уверен, что это пришли суда отряда адмирала Путятина, а вчерашние выстрелы — салюты петропавловских пушек…
— Ви есть трофей, — убежденно настаивал Лефебр. — Господин капитан делает вам предложение — перейти на флот ее королевское величество…
— Зачем переходить, — ответил Удалой невозмутимо, — коли вы нас перенесли!
— Но? — торопил Никольсон.
— Терпение, капитан! — Лефебр продолжал объяснять: — Господин капитан сказаль — перейти на службу. Быть свободный матроз под британский флаг.
— Передай капитану, вашескородие, что у нас сроду того не бывало, чтоб матрос на своих руку поднял.
Пленных окружили матросы "Пика". На лицах некоторых кровоподтеки следы недавней схватки с Удалым.
Никольсон сердито инструктировал Лефебра.
— Господин капитан, — сказал француз, — обращается к вам последний раз. Когда ми отпустиль вас, вы будете благодарны?
— Коли отпустите, воевать будем супротив вас! — ответил Удалой.
— Как можно воеваль! — вскричал француз. — Ви видель наш эскадра?! он гордо обвел рукой эскадру.
— Кораблей у вас супротив нашего втрое, — озлился Удалой, — а мы согнем вас вчетверо!
— Молчать! Ви будете благодариль нас: ви сказаль нам про этот форт, артиллерия, люди. Ви честно сказаль!
— Честно? — переспросил Удалой.
— Честно. Ми будем отпустиль вас.
