Теперь события разбудили гору, и она не обманула любви петропавловцев. Крепкая, как орешек, ладная, крутым плечом сбросила она врага в море! С Николки только и любоваться потрепанной, стоящей в отдалении неприятельской эскадрой!
Вблизи порохового погреба пьяненький отставной бомбардир Крапива объяснял Женщинам, каким манером он схватил бомбу, "подобную голове огнедышащего змия", как вознес мысленно молитву и бросил "смертоубийственный снаряд" в ров.
Никита Кочнев нашел Харитину у перешейка. Все, что чувствовала и переживала девушка — потрясения этого дня, проведенного среди раненых, гордость за матросиков и мужиков, на которых она подразделяла всех защитников порта, даже усталость, — все пронизывалось чувством тревоги за Семена. Тревога росла с часу на час: разгневанный неудачей неприятель может выместить свою злобу на пленных.
— Здравствуй, Никита!
Долго сидели молча, наблюдая за неподвижными судами, за людьми на берегу и у обрыва.
Наконец Кочнев обронил, будто невзначай:
— Я пленного взял.
— Живого?
— Известно. Мертвый нынче не диковина, — всех унесть не смогли, не до того им было…
Кочневу очень хотелось, чтобы Харитина спросила, как он сегодня воевал. Все-таки взял пленного. И флаг, отобранный у знаменосца, тоже не мелочь, раз Никиту представляли самому губернатору.
Внезапная догадка заставила Харитину порывисто повернуться к Никите. Глаза смотрели настойчиво, строго.
— Зачем он, живой?
Никита рассмеялся:
— Эх, ты! Сказано — баба. Для размену нужен… Понимаешь?
— Нет.
Хотелось услышать от Никиты подробнее, яснее.
— Для размену, — повторил Никита. — Получайте, мол, своих, а нам подавайте наших. Так испокон заведено.
— Душа за душу? — спросила Харитина.
— Я своего для Семена брал. Жидковат он против Удалого, а ничего… Оно и выйдет душа за душу…
Харитина доверчиво прижалась к плечу Никиты.
— Никитушка, а коли не узнают они, что у нас пленные есть?
— Где бой, там и пленные, — с достоинством ответил Никита. — После сражения первый разговор о пленных.
Харитину потянуло к казармам, куда, как выяснилось, поместили француза и двух британских морских солдат, раненных на Никольской горе.
Протискавшись сквозь толпу любопытных, Харитина и Никита оказались у открытого окна. В комнате были пленные и мичман Попов, который бегло говорил по-французски. Солдат Гибралтарского полка Гарланд лежал неподвижно, повернувшись лицом к стене.
Пьер Ландорс сидел за столом, напротив мичмана, в самом лучшем расположении духа. Он без умолку болтал, ерошил волосы и, вытащив из кармана неоконченное письмо, попросил у Попова карандаш. Пьер писал и выпячивал губы, произносил слова вслух, по складам.
— "До-ро-гая мамочка, — писал он, — я продолжаю свое письмо с Камчатки… "Ага! — скажете вы и нотариус Трюайль, читающий вам письмо. Значит, наш мальчик захватил русский порт!" Ничего подобного, русские захватили меня… "Ах, — зарыдаете вы (а господин Трюайль неодобрительно покачает лысой головой), — несчастный мой мальчик!" Вовсе нет! Я гораздо счастливее тех, кто уже не может написать ни строки. Если в Нанси не разобраны еще трусами и подлецами все невесты, одна из них — самая кругленькая и веселая — может вполне рассчитывать на меня…"
Пленный француз понравился Харитине, хотя она и не понимала его веселого лопотанья.
Выйдя на зеленые улочки Петропавловска, Харитина сказала Кочневу, снова переходя на постылое "вы":
— Пришли бы сегодня, Никита, спели бы?!
А у Никиты в голове все еще звучало "Ни-ки-тушка", произнесенное недавно ласково, сердечно.
— После такого, — ответил Никита неопределенно, — не сразу и запоешь…
Но заметив в глазах Харитины сожаление, он добродушно ухмыльнулся, поправил фуражку на вихрастой голове и весело сказал:
— Попробовать разве?! Отчего не попробовать! Ждите в гости, беда вы моя и печаль горькая!
Нерадостной была встреча Пастухова и Настеньки.
Мичман прискакал на хутор в четвертом часу дня и, прежде чем увидеть Настеньку, оказался окруженным нетерпеливыми женщинами. До него здесь уже побывал вестовой, нерасторопный портовый писарь. Он ничего не смог добавить к короткой записке Завойко. Пастухов привез знамя, сабли с позолоченными эфесами, атмосферу, запах недавнего сражения. Его слушали жадно, обступив тесным кольцом, засыпали вопросами, требовали ответить, не загорелся ли такой-то дом, не разрушен ли другой, хотя Константин уверял их, что город совсем не пострадал.
Пуще других шумела жена судьи. Она расцвела, уйдя из-под надзора бдительного супруга, и оказывала многочисленные знаки внимания мичману.
