Он станет перед журналистами вот так: в парадном мундире, нога вперед, в позе, передающей мужественную решимость, и скажет: "Господа! Генерал Завойко защищался храбро и со знанием дела!"
На последних словах голос адмирала срывался, а между тем именно это "знание дела" нужно произнести как можно проще, по-солдатски. В этих словах спокойствие, снисхождение к противнику. Затем, после паузы, он обведет многозначительным взглядом портовых чиновников, репортеров и добавит так, словно речь идет о человеке, который еще не раз изумит мир: "Я жалею, что не мог пожать ему руку".
И, наконец, совсем вскользь, небрежно: "Я не ожидал встретить такое сильное сопротивление в таком ничтожном месте!"
На этом фантазия адмирала иссякала.
Стотонная шхуна "Анадырь", захваченная эскадрой при выходе из Петропавловска, вопреки строжайшему запрещению Депуанта, была разграблена и сожжена англичанами. Адмирал потребовал к себе Никольсона.
— Я ничего не мог поделать с моими ребятами, — оправдывался капитан. — Они бросились на шхуну, как голодные шакалы. Вы должны понять их.
— Я не позволю разбоя и пиратства! — вскричал адмирал срывающимся голосом.
— Господин адмирал, у ребят остыли души, они должны согреться. Хуже будет, если они начнут бесчинствовать. Не правда ли?
Депуант вспомнил английскую бомбу, разорвавшуюся в толпе французских матросов у Красного Яра, и обмяк.
— Наши взгляды на вещи так различны, — начал он неуверенно, — что мы никак не может понять друг друга.
— Я отлично понимаю вас! — сказал Никольсон.
— В Кальяо Прайс хотел захватить "Аврору", — жаловался Депуант.
— Напрасно он этого не сделал. Не будь "Авроры", нас встретили бы на Камчатке гораздо любезнее.
После таких разговоров Депуант сердито умолкал и на прощальные слова англичанина отвечал гневным кивком.
Шхуну "Анадырь" взял у берегов Камчатки "Вираго", и Депуант успокаивал себя тем, что англичане предали огню собственный приз. Но когда Никольсон вздумал так же расправиться и с кораблем Российско-Американской компании, удовлетворились тем, что завладели провиантом и компанейским имуществом, взяли в плен команду "Ситхи" — торговых матросов — и договорились о том, что "Ситха" должна следовать в Ванкувер вместе с английскими судами.
Депуант потребовал перевести на французский корабль двух армейских офицеров, плывших на "Ситхе", несколько гражданских чиновников и приказчиков. Пленных разместили в жилой палубе "Форта", вместе с Удалым, Ехлаковым и Зыбиным.
Перед тем как английские суда легли на новый галс, чтобы надолго расстаться с постылым союзником, Депуант в последний раз попытался уговорить Никольсона идти в Сан-Франциско. Англичане — мастера приврать, расписать несуществующие успехи, пусть бы они и выкручивались. Стоит Никольсону улизнуть в порт Викторию, на остров Ванкувер, уж он сумеет замести следы!
— А может быть, все-таки в Сан-Франциско? — адмирал заглянул в глаза Никольсону.
— Нет.
— В Сан-Франциско рейд достаточно велик для наших кораблей…
— Я должен идти на остров Ванкувер, — упорствовал Никольсон, — меня там ждут депеши.
— Ах, депеши, депеши! — промолвил грустно Депуант. — Снова депеши… Мой друг Прайс однажды уже ждал депеш…
Никольсон молчал.
— Значит, порт Виктория?
— Виктория.
— Я думаю, сэр, — голос адмирала прозвучал вызывающе, — что вам в нынешнем бедственном положении не следует идти в порт с таким символическим именем — Виктория! — И он повторил с горечью: — Виктория! Прощайте.
Простившись с адмиралом, Никольсон принялся за Барриджа. Простодушный служака впал в черную меланхолию после событий на Никольской горе и мог, чего доброго, наговорить глупостей. Барриджу ничего не стоит выболтать правду. Он уже попытался сделать это в рапорте о действиях десанта. Послать такой рапорт в Лондон — самоубийство. Лучше самому срезать погоны и бежать в Америку на поиски золота и счастья, чем возвращаться в Англию с таким донесением!
Никольсон протянул Барриджу рапорт и спросил зло:
— Вы пошутили надо мной?
Барридж повертел бумагу в руках и сказал:
— Скорей русские посмеялись над нами, сэр!
— Не знаю, что вы думаете о русских, Барридж. Теперь это не так важно. Я хочу жить!
— Ну и живите на здоровье! — огрызнулся Барридж.
— Мне не дадут жить, если вы будете писать плаксивые бумажки вместо боевых рапортов!
— Потише! — прохрипел Барридж, в котором мгновенно всколыхнулась ненависть к Никольсону.
— Нет, уж лучше пошумим, — сказал Никольсон. — Лучше зарычим и вцепимся друг другу в глотку, пока никто не видит нас, чем посылать подобные донесения лордам адмиралтейства. Не перебивайте меня! — закричал он на Барриджа, открывшего было рот. — Вы хотите, чтобы имя ваше было предано позору, брошено, как вонючие потроха, газетным шавкам? Хотите поругания и нищеты?
Такой натиск оказался не под силу Барриджу.
— Я написал правду, сэр, — промямлил он, отводя глаза в сторону.
