В порту Завойко встретил Мартынова. Высокий, исхудавший, с торчащей на голове папахой, он был, пожалуй, выше Изыльметьева. Карие глаза весело скользили по разношерстной толпе, заглядывали в открытые двери казенных магазинов, осматривая груды всякого добра, прикрытого старыми парусами. Есаул был еще очень бледен. Он часто присаживался отдохнуть. В одну из передышек у штабеля бревен, сложенного на берегу, Завойко, раскурив трубку, обронил:
— Алексей Григорьевич, а ведь вы могли бы с нами уплыть…
Мартынов сердито надул губы. Кончики его усов приподнялись и угрожающе уставились на Завойко.
— У нас достаточно офицеров, опытных чиновников, — убеждал Завойко. Назначим кого-нибудь, хотя бы Зарудного…
Есаул резко поднялся:
— Его сиятельство генерал-губернатор Муравьев приказал мне принять земское управление Камчаткой.
— Николай Николаевич не мог предвидеть всего. Потеря руки освобождает вас и от этой обязанности и от казачьего мундира. Если вы пожелаете…
— Нет, — сердито оборвал его Мартынов, — таких выгод не ищу. Увольте меня от ваших забот. Я останусь!
Завойко с опаской взглянул на молодого офицера. Неужели та же натура, что и у Арбузова? Упрямство, честолюбие, безрассудная удаль? Нет, сердитые карие глаза есаула светятся другим огнем. Он, кажется, твердо знает, чего хочет, и думает не об одном себе. Завойко молча протянул ему руку и, ощутив крепкое рукопожатие Мартынова, понял, что маленькая размолвка забыта.
Погрузка казенного имущества подходила к концу. "Аврора" ожила. Экипаж из казарм и офицерских флигелей возвратился на фрегат. На транспортах и корвете уже разместились семьи местных офицеров. Казармы, мастерские и другие здания стояли открытые сквозному ветру, гулкие, опустевшие. Если бы не потемневшие бревна, не ржавые пятна гвоздей на оголенных досках, можно было бы подумать, что порт строится — в малую бухту пришли суда с долгожданным железом, дверьми, рамами, и остовы домов начнут одеваться, а комнаты — наполняться человеческими голосами…
Камчадалы, приезжавшие из глубинных поселений и острожков, удивленно ходили по пустынным комнатам, наступая на ненужные бумаги. Нет дверей, сквозь которые так трудно было проникнуть раньше, нет жадных и ждущих глаз. Угрюмая тишина. Небольшие снежные наметы на полу, против окна, тающие на солнце, а по ночам стеклянной массой примерзающие к половицам.
В последние дни погрузки все-таки потеряли одно орудие. Тяжелая пушка тридцатишестифунтового калибра провалилась в глубоком месте, и вытащить ее на ненадежный лед оказалось невозможным. Больше других огорчился Гаврилов: пушка была с его батареи. Двадцатого августа минувшего года она славно поработала и причинила большой урон англичанам. Гаврилов долго вертелся вокруг полыньи, обдумывая план подъема пушки, но ничего придумать не смог и ушел на "Оливуцу" угрюмый и злой. Для подъема пушки требовалось время, а обстоятельства вынуждали Завойко бросить команды на прорубку льда.
Нужно вывести в океан суда в такую пору, когда о движении зазимовавшей на Камчатке небольшой флотилии англичане и помыслить не могут. Иначе флотилия в составе двух военных кораблей — "Авроры" и "Оливуцы" — и транспортов с женщинами и детьми на борту столкнется в море с сильным и озлобленным неприятелем.
Петропавловская бухта наполнилась звоном кайл и топоров, скрежетом пил, грохотом взрывов. На ледяном поле бухты вырастал широкий канал с неровными, иззубренными краями. Люди брали приступом каждую сажень толстого льда, наросшего за зиму. Они настойчиво двигались к выходу из малого рейда. Нередко утренник сковывал льдом уже пройденное пространство, и нужно было вновь и вновь разбивать неподатливую ледяную корку.
Диодор Хрисанфович Трапезников похаживал возле магазинов и портовых строений. Он наблюдал царящую здесь суету, не задерживаясь ни на чем подолгу. Сбылась его мечта — с упразднением порта и губернского управления нарочные курьеры забудут дорогу в Петропавловск. Два раза в году содержимое ящика будет отправляться на судах в Россию.
— Диодор Хрисанфович! — подозвал Завойко почтмейстера, смешно переступавшего через лужи.
Трапезников приблизился.
— Знакомьтесь. Мой преемник, — представил Завойко Мартынова, — есаул Мартынов.
Почтмейстер недоверчиво покосился на Мартынова и сдержанно поклонился ему. Потом, глядя на рейд, многозначительно спросил губернатора:
— Полагаете, ваше превосходительство, все обойдется?
Это относилось к снятию порта, к уходу судов, к погрузке, ко всему, что в настоящую минуту попадало в поле зрения Трапезникова.
Завойко сурово сжал губы, чтобы не улыбнуться, и сказал:
— Надеюсь, Диодор Хрисанфович.
— Если потребуется моя помощь, — почтмейстер прижал руку к груди, готов. С превеликой охотой!
Услыхав ответную любезность Завойко, он удалился так же церемонно, как и подошел.
Завойко расхохотался.
— Будет у вас, Алексей Григорьевич, как при настоящем дворе, свой шут гороховый!
Мартынов удивленно смотрел вслед Трапезникову:
— Давно он здесь?
— Давненько. При множестве лиц не бросался в глаза. При вас остается единственным чиновником.
