Давид молча кивнул и прислонился к грязно-жёлтой стене дома, по-прежнему зажимая нос платком и страдальчески морщась. Стараясь двигаться как можно естественней, я неторопливо зашагал по разбитой каменной мостовой. Заблаговременно расстегнув сумку с оружием, которую держал в левой руке.
В доме номер 36 располагался крохотный магазинчик. Дверь была заперта и дополнительно перекрыта крупной решёткой. Решётки стояли и на двух окнах этого очага торговли, специализировавшегося на продаже искусственных цветов. Судя по всему, дела у хозяина шли очень даже «так себе». Больно уж запущенный вид имела лавочка – грязные окна, пыльные букетики на деревянных лотках, стоявших за стеклом, древняя вывеска. На которой, кстати, я и обнаружил подтверждение своей способности ориентироваться в трёх соснах. Понять первые два слова оказалось выше моего разумения, но фамилию «Longhi», написанную ниже, я узнал, не напрягаясь.
Квартира хозяйки находилась, похоже, на втором этаже, непосредственно над магазином. На окнах стояли давно не крашенные деревянные ставни, но сквозь огромные щели между ними пробивался неяркий свет. Я огляделся ещё раз. Тишина. Никогда не обманывавшее меня досель предчувствие деликатно молчало, да и вокруг не было ни единого намёка на возможную опасность.
Позади меня еле стоял на ногах Давид, где-то в перспективе, в недостаточно туманных далях, маячила пара-тройка «доброжелателей» типа бандитов Кольбиани и неизвестного русского киллера – словом, отступать было некуда. Велика Италия, но за спиной сплошная засада. Перекинув сумку через правое плечо и поудобнее ухватившись за скрытый в ней «Узи», я решительно надавил на кнопку звонка.
– Что она говорит? – Этот вопрос я задавал Давиду уже, наверное, раз сто. Синьора Лонги бесспорно была добрейшей души человеком, но, к сожалению, она не знала ни единого языка, кроме родного ей итальянского. Коммуникационные трудности начались буквально тут же, и ни конца ни края им не предвиделось.
– Она позвонила синьорине Бономи и предполагает, что та скоро приедет, – перевёл Давид почти десятиминутную речь нашей «домохозяйки».
Мысленно я стонал и плакал. Подобное многословие всегда доводило меня до исступления.
– А сейчас синьора предлагает вам принять душ, – продолжил лежавший на низкой кушетке Давид.
Синьора глядела на меня с материнской нежностью, согласно кивая головой. Положительно, у этой женщины было огромное сердце, переполняемое добротой и состраданием. Если бы она при этом ещё чуточку поменьше говорила…
– А вы? – поинтересовался я у своего спутника. – Как вы себя чувствуете?
– Спасибо, уже лучше. Мне ужасно неловко, из-за моей рассеянности вам пришлось нервничать. Нет, в самом деле, мне уже намного лучше.
Оказалось, что предусмотрительный Давид прихватил с собой несколько ампул с каким-то лекарством, как я сильно подозревал, чем-то типа морфина или другого сильного обезболивающего средства. Но впопыхах забыл шприцы и всю дорогу стеснялся мне об этом сказать. А в результате чуть было не отдал концы. Спасла его добрейшая синьора Лонги, быстро нашедшая в своём хозяйстве всё необходимое и собственноручно сделавшая Давиду инъекцию. Теперь он возлежал на антикварной лежанке в небольшой, заставленной старой мебелью комнате и с удовольствием портил своё здоровье, покуривая мои сигареты. Попутно он внимательно слушал синьору Лонги, а та, в свою очередь, с увлечением говорила, говорила, говорила… И это продолжалось уже третий час. Мне начинало казаться, что я схожу с ума.
– Будьте добры, Давид, спросите у неё – как мне пройти в душ? Я, пожалуй, приму её предложение.
Пожилая женщина всё поняла без перевода и, всплеснув пухлыми руками, потащила меня из комнаты. Естественно, при этом она что-то оживлённо тараторила, эмоционально взмахивая свободной рукой и бросая на меня быстрые взгляды. Мне не оставалось ничего другого, как покорно плестись в кильватере и кивать головой в ответ на совершенно непонятные вопросы.
Фотография в каюте Паолы запечатлела маленькую девочку, сидящую на коленях немолодой женщины. На мой взгляд, случилось это знаменательное событие лет двадцать назад. Во всяком случае, Паола за это время успела вырасти и превратиться в синьорину Бономи. А вот её няня практически не изменилась с тех пор, так и оставшись полной пожилой женщиной с густыми чёрными волосами, собранными на затылке в аккуратный пучок. Смуглая кожа, живые карие глаза, маленькие усики над верхней губой, большая родинка на шее. У меня родилась парадоксальная гипотеза – возможно, обильное словоотделение замедляет процесс старения организма? Чёрт, это же почти готовая Нобелевская премия… С чувством неимоверного облегчения я закрыл за собой дверь в маленькую ванную комнату, вежливо отказавшись от дальнейшей помощи синьоры. С одной стороны, её, конечно, жаль – скучно женщине. Но ведь у неё ещё оставался Давид, не так ли?
