Доверимся и цепкому глазу Евтушенко: «Он был, пожалуй, самым красивым поэтом, которого я видел в живых: чернобровый, с брызжущими жизнью карими глазами. Не верилось, что такой человек может вот-вот умереть. А он это знал, и многие тоже. Последний раз я видел его на стадионе «Динамо», в буклешной с искорками кепке, какие носили тогда мои любимые футболисты. Он негодовал вместе со всеми на судью, восторженно вскакивал с бетонной скамьи, и я заметил под его габардиновым плащом синие тренировочные брюки и спортивные кеды. Может быть, он сбежал на футбол из больницы? Он заметил меня, узнал, хотя видел меня до этого только один раз, на ходу в ЦДЛе, да мало того что узнал, ещё и процитировал мне моё четверостишие: От аллей Самотёки / к своему переулку / он в людской суматохе / совершает прогулку…»
И эти стихи Гудзенко – «Небеса» 1942 г. – тоже поражали современников:
Запоминающаяся оппозиция – чёрные глаза, наполняемые голубизной небес. Царапает нас глагол «выест». Есенин сказал иначе: «Только синь сосёт глаза». По-гудзенковски энергичны и афористичны две последних строки этих «Небес».
Оставим для вспомнивших или заинтересовавшихся молодых возможность самостоятельно прочесть умопомрачительную по суровой нежности «Балладу о верности» (1942): «Написано много о ревности, / о верности, о неверности. / О том, что встречаются двое, / а третий тоскует в походе…»
Для особо внимательных или беспамятных напомним о наличии у Гудзенко сборника «Закарпатские стихи» (1948), со стихотворением «Всё в Карпатах меняется к лучшему…».
Завершу краткий обзор сочинений Семёна Гудзенко цитатой из знаменитого стихотворения, начинающегося антологической, афористичной строкой, отчеканенной по-советски жёстко, по-военному трезво: «Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели…»:
Показательно: это были (и остались с нами!) слова киевлянина, «мы пред нашей Россией и в трудное время чисты».
Сегодня – Киев погружён в мутные воды смуты, и многие стихотворцы, пишущие в нём на русском языке, увязли в путах ложно понятой свободы и самоопределения, словно не было ни веков русского стояния за Отечество, ни жертв самой страшной из мировых войн, ни освобождения от фашистской оккупации.
Но в Харкове улица Гудзенко – есть!
Не оставим без внимания свидетельство Теодора Волынского, посещавшего до войны вместе с Гудзенко в Киеве литературную студию Дворца пионеров, а потом встречавшегося с ним в столице Советской Украины в 1947-м: «Минуло четверть века, и в селе Крюковщина, неподалёку от Киева, я увидел под молодым деревцем табличку с надписью: «Каштан Семёна Гудзенко». А рядом стояли другие деревца с табличками: «Рябина Николая Майорова», «Липа Ивана Чумаченко», «Туя Павла Когана», «Верба Всеволода Багрицкого», «Берёза Михаила Кульчицкого»… Это был Сад поэтов, созданный учителями и учениками местной восьмилетки. А в самом школьном здании работал музей «Строка, оборванная пулей…» Те же имена поэтов-воинов, их любимые книги и книги о них, фотографии, личные вещи…»
Где те каштаны и рябины, липы и туи, вербы и берёзы?
Кто и как сегодня в великом древнем русском городе помнит поэтов-фронтовиков – его уроженцев, проливших кровь, а то и отдавших жизни за его освобождение?
Висит ли ещё в центре Киева, недалеко от университета, на пересечении улиц Л. Толстого и Тарасовской (угловой дом номер 3а; здесь в своё время жил и Максимилиан Кириенко-Волошин), мемориальная доска с надписью «В этом доме с 1922 по 1939 г. жил поэт-фронтовик Семён Гудзенко».
Сейчас на Украине такое ни за что бы не опубликовали. Потому что произвело бы эффект разорвавшейся бомбы. Столько в новейшей помраченной Украине писано-переписано, как немцы на оккупированных территориях организовывали поликлиники и лечили людей, открывали школы и церкви, подкармливали голодающее население и учили культуре и опрятности!
