Почти такие же результаты постоянно имела и его литературная, публицистическая деятельность. Качества первоклассного русского писателя и мыслителя Г. обнаружил очень рано, с первого появления своего на арену света, и сохранил их в течение всей жизни, даже и тогда, когда заблуждался. Вообще говоря, мало встречается на свете людей, которые бы умели сберегать, подобно ему, право на внимание, уважение и изучение в то же самое время, когда он отдавался какому-либо увлечению. Ошибки и заблуждения его носили еще на себе печать мысли, от которой нельзя было отделаться одним только презрением или отрицанием ее…»[106].
Герцен еще в 1849 г. принимает решение остаться на Западе, не возвращаться в Россию – «…затем, что борьба з д е с ь, что, несмотря на кровь и слезы, здесь разрешаются общественные вопросы, что здесь страдания болезненны, жгучи, но г л а с н ы… Я остаюсь здесь не только потому, что мне противно, переезжая через границу, снова надеть колодки, но для того, чтобы работать».
После почти шести лет жизни в Европе, переездов из одной страны в другую, после многих трагических событий в его жизни – семья распалась, погибли в кораблекрушении его мать и сын, умерла жена и новорожденный сын – Герцен 24 августа 1852 г. прибыл в Великобританию. Как писал он, «переездом в Лондон… замыкается самая ужасная часть моей жизни»[107]. «…Болезненно ошеломленный, сбитый с толку рядом ударов, так скоро и так грубо следовавших друг за другом, я не мог ясно взглянуть на то, что делал. Мне будто надобно было еще и еще дотронуться своими руками до знакомых истин для того, чтоб снова поверить тому, что я давно знал или должен был знать»[108].
Он не предполагал оставаться в Англии надолго, но оказалось, что Герцен прожил в ней двенадцать лет, богатых встречами, творческими успехами и разочарованиями: «Я не думал прожить в Лондоне дольше месяца, но мало-помалу я стал разглядывать, что мне решительно некуда ехать и незачем. Такого отшельничества я нигде не мог найти, как в Лондоне»[109].
Он уже заранее считал, что Великобритания – это то, что он должен был увидеть: свободная страна. И только-только сойдя с палубы парохода, доставившего его из Франции в Дувр, он сразу же увидел то, что очень хотелось увидеть: «С уваженьем, с истинным уваженьем поставил я ногу на английскую землю, – какая разница с Францией! Здесь чувствуешь себя свободным». Потом он много раз менял свое отношение к увиденному в этой стране, оценки его переменялись в противоположных направлениях. И вот его впечатление от Лондона в самые первые дни: «Такого характера величия и полнейшей независимости не имеет ни один город».
По приезде он останавливается недалеко от вокзала Виктория-стейшн, куда прибыл его поезд, в отеле «Морли» у Трафальгарской площади в номере на четвертом этаже (Morley’s Hotel; его помпезное и массивное здание, сооруженное в 1831 г., находилось на северо-восточной стороне площади, там, где теперь находится Южно-африканский дом (South Africa House), построенный в 1935 г.). Здесь он встречается с Джузеппе Мадзини, радикальным итальянским революционером.
Примерно через неделю Герцен с сыном и его воспитателем Э. Гаугом переезжает из гостиничного номера в первую нанятую им лондонскую квартиру, которая находилась в фешенебельном районе также в центре города: Спрингс-Гарденс 4 (Springs Gardens) совсем рядом с Трафальгарской площадью. Те, кто побывал у него тогда, отмечали, что русский эмигрант живет вполне обеспеченной и даже роскошной жизнью. В первые же дни Герцен встречается с представителями революционных кругов и с известными англичанами и тогда уже он посещает известного историка и философа Томаса Карлейля в доме (он сохранился) на Чейни-роу (Cheyne Row).
В центре города Герцен пробыл совсем недолго – до 1 ноября 1852 г., когда он решил, что останется жить в Великобритании: «Итак, я остаюсь здесь, квартиру нашел превосходную, даль страшная отовсюду… на обороте письма будет план… Думал ли я жить в Лондоне? – Никогда. Все случайно, так и следует»[110].
Новое место действительно было «даль страшная» – на севере Лондона, у Риджентс-парка. Герцен написал адрес на письме своему другу Маргарите Рейхель: «2, Barrow Hill Place, Primrose Road, Regent’s Park» и почему-то написал: «Адрес длинный и дикий» и добавил: «но делать нечего, пока почта не привыкнет, надобно так писать». Почта, надо думать, так и не привыкла, ибо Герцен что-то спутал и написал Barrow Hill Place, но такой улицы не было, а была Barrow Hill Road, а также была Primrose Hill Road, а не просто Primrose Road, причем все эти Roads находились в разных местах около известного в лондонской истории Primrose Hill (Холма Примул), так что сейчас довольно затруднительно точно определить его адрес. Он снял дом, принадлежавший скульптору, – двор был заставлен кусками мрамора и скульптурами, но местом он был доволен: «Мы в такую даль заехали, что и здешние старожилы найти не могут. – Пустыня, и я доволен. Тишина, как в Ницце, и туман, как в паровой бане»[111].
