Книга повествует об уникальном и глубоко верующем русском человеке, Григории Ефимовиче Распутине, посвятившим свою жизнь защите простого народа и российской монархии, истинно близком друге царской семьи последнего императора России.
От автора
Желание воссоздать реальный образ Григория Распутина возникло у автора после прочтения одноименного опуса Эдварда Радзинского, написанного языком язвительного насмешника. У выросшего в российском обществе человека он вызывает в лучшем случае недоумение. Но даже в обличительной задумке скептически настроенного писателя образ хитрого и надменного «мужика» не получился: между строк при подборе реальных исторических фактов просматривается явное непонимание сущности героя – одаренной уникальной личности и искреннего защитника российской монархии. При этом в поисках некой надуманной «тайны» налицо огромное желание профессионального сатирика принизить самобытные способности Распутина, исказить его искреннюю любовь к окружающим, извратить его религиозное восприятие мира. Странно и то, что Радзинский не предпринял ни малейшей попытки осмыслить поведение своего героя в непередаваемо трудный для России период разрушения монархии и, в связи с этим, невосполнимую утерю накопленных веками жизненных ценностей русской цивилизации.
При встрече на богомолье в Киеве Распутин очень проникновенно сказал познакомившим его с царской семьей княгине Анастасии Николаевне и ее сестре княгине Милице, что он рад каждому божьему дню и ничего не боится в этой жизни.
Григорий Ефимович, действительно, до конца жизни ничего не боялся. Он никогда не изменял своим жизненным и духовным принципам, даже предчувствуя свою трагическую смерть. Именно потому его потомкам нужна реальная правда о нем, а не злостные догадки и язвительные ухмылки о жизни этой необыкновенной русской личности. Сегодня как никогда ясно, что не так уж сложно оболгать по незнанию или в собственных интересах любого честного и талантливого человека.
Ложь всегда близка самолюбивым недалеким людям, более того, она их по-своему влечет. Возвеличенная ложь – страшнее зла, она сродни предательству и существует только в обличье грязной пропаганды от непонимания или превратного желания любыми путями скрыть реальную действительность.
В серую дождливую непогоду людям свойственно опускать голову и прятать лица под шляпами и зонтами. В сумраке природы они не проявляют признаков общения и похожи на безликие напряженные силуэты, порой напоминающие диких животных. Но дождь обязательно закончится, и выглянет солнце. Люди откроют лица и будут улыбаться друг другу, а их недавние темные фигуры исчезнут, будто их и не было вовсе.
Последние минуты
1
Неожиданно через узкие щели век Григорий увидел свет и ощутил, что его несут. В теле была удивительная легкость, словно он плыл в облаках. Вдруг движение остановила преграда, и он почувствовал, что опирается на камень. Через несколько секунд тело испытало падение на что-то твердое, холодное. От резкого удара о твердь появилось ощущение незримого возврата к жизни. В состоянии необычной слабости он не мог пошевелить ни одним мускулом, на глаза давили тяжелые гири. Напрягая последние силы, он едва приоткрыл веки расслабленных глазниц.
Перед глазами было белесое небо предрассветной тишины. Бездонная мгла без звезд и убаюкивающая тишина. Он чувствовал, что тело покидает его и душа благостно трепещет.
– Жаль, что не увижу больше папу и маму, ангелов-дочерей…и нежную душу царевича, – шептал он, не чувствуя своих губ…
– Бросай его, негодяя, в воду, – еле услышал он грубый, наполненный страхом голос.
– Отец наш, царь-батюшка, прости меня, что не уберег тебя от этой людской срамоты… и мерзости ненависти…
Вся жизнь словно на экране промелькнула в голове и остановилась на последних минутах насилия над ним со всеми подробностями. Сейчас они его не угнетали. Он даже проникся жалостью к своим безумным от ненависти убийцам, заблудшим людишкам, готовым на любые подлости.
Его схватили за руки и ноги. Он ощутил удар о воду и напряг последние силы. Холод сковывал тело, проникая во все члены.
– Жаль вас… заблудшие овцы…Приходит, видно, ваше время тьмы, но… свет Симеона будет…– выходила последняя речь уже пузырями из воды.
Он с благоговением закрыл остывающие глаза.
2
