Кроме того, симптомы болезни Моцарта никоим образом не согласуются с острой или хронической клинической картиной ревматизма, которая, по Гульденеру, еще осложнилась и «отложением в голове». Это положение – в 1907 году его предложил к обсуждению Бокай – уже несколько десятилетий назад было отвергнуто аллопатией, но недавно Бэр возродил его вновь. Однако «ревматическая лихорадка» в тогдашней терминологии представляла собой комплекс симптомов, ничего общего не имеющий с современными представлениями о «ревматизме», тем более что под этим же понимались и такие туманные определения, как «ушная боль», «опухоль полости рта», «хрипение», «ревматизма груди, желудка и кишок». Грайтер в своей работе, специально написанной в опровержение Бэра, добавляет, что с некоторых пор «ревматическая лихорадка» вообще не имеет ревматологического значения в сегодняшнем понимании. Относительно отравления же следует помнить, что его симптомы могут проявляться незаметно и медленно, симулируя при этом какое-либо другое заболевание (например, «острую просовидную лихорадку» или «ревматическую лихорадку» в тогдашней терминологии). Карпани основательно заблуждается, когда утверждает, будто любому именитому врачу под силу распознать это. Даже сегодня нередко только путем вскрытия можно обнаружить интоксикацию. Но тело Моцарта даже не было подвергнуто «судебному обследованию», как пытается уверить нас Карпани, вскрытия не было!
Далее, диагнозы смертельной болезни Моцарта в значительной мере отличаются друг от друга. Венская книга записи актов гражданского состояния дает нам «острую просовидную лихорадку» (впрочем, у одного только Моцарта, и это из всех умерших мужского пола за ноябрь декабрь 1791 года!), а Гульденер предлагает «ревматическую лихорадку», что, понятно, совсем не одно и то же. Именно там, где можно было бы ожидать совпадения – в официальном государственном документе и врачебном свидетельстве, – разительное несоответствие. Дальше Карпани уже безнадежно запутывается в противоречиях. С одной стороны, он соглашается, что слухи могли исходить от самого «страждущего Сальери, в минуту отрешенности от мира сего открывшегося в своей вине… Сказано им и баста», с другой – приводит свидетельство санитаров Сальери, утверждавших нечто обратное. Они не сумели даже правильно написать имя врача Сальери – д-ра Йозефа Рёрига, и так называемый «Рёрик» дистанцирован от всего дела, хотя его видимое согласие и подтверждается ниже подписей обоих. Свидетельство-аттестат, как можно видеть, датировано 25 июнем 1824 года. Но Сальери прожил еще почти год и умер 7 мая 1825 года. Кроме того, санитары признали, что их привлекли к службе только зимой, тогда как самообвинение Сальери и его попытка самоубийства относятся к осени 1823 года. К тому же за год, разделяющий этот документ и смерть Сальери, могло произойти многое – не исключена и его исповедь, ведь писала же 25 мая 1825 года лейпцигская «Allgemeine Musikalische Zeitung»:
«Наш почтенный Сальери – как говорят у нас в народе – не может умереть, и всё тут. Тело отягощено всяческими старческими недугами, вот уж и разум покинул его. В бредовом расстройстве он признался даже, будто приложил руку к смерти Моцарта…»
Наконец, утверждение санитаров, что всем, даже его семье, запрещено было заходить к Сальери, можно сопоставить со строками его биографа фон Мозеля (1828): «Врачебная помощь и заботливый уход его нежно заботливых дочерей продлили ему жизнь еще на несколько месяцев…»
Дж. Карпани примешивал сюда же вовсе сомнительного, но, по его мнению, коронного свидетеля: Зигмунда фон Нойкома! Он появился на свет в Зальцбурге в 1778 году, так что в год смерти Моцарта ему было всего лишь 13 лет, и он никогда не был свидетелем его смерти, поскольку жил в Вене с 1798 по 1804 год (Дёйч). Он показывал себя подлинным другом Сальери, энергично оспаривая в берлинской «Allgemeine Musikalische Zeitung» (1824) клевету, в которую любой разумный человек поверить просто не может. То же самое он писал и в парижских газетах, но своим признанием, что Сальери сам объявил себя убийцей Моцарта, оказал медвежью услугу Карпани.
