«Ах, господа, как же скучно на этом свете жить!» – Так сказал один из героев Антона Чехова, и кажется, попал в точку. Тогда зачем такая жизнь? Вероятно, затем же, зачем и мне: не потому, что в жизни есть смысл, вера, цель, но оттого, что желание жить заложено во всякой божьей твари, а значит, и в человеке, с ветхозаветных времен.
Мысли вихрем неслись в мозгу, но ответных слов не было. Слова пришли позже – из каких-то неведомых запасников памяти, они были словно вырублены из куска мрамора – готовые шедевры словесности. И всё же они явились из глубин безмолвия и спасли меня, слова, которые никогда прежде не срывались с моих губ: «Отче наш, Иже еси на небесех!» – Я приостановился на мгновение и продолжил говорить животворные слова: «Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли». Они пришли из ниоткуда, но я знал, что я – и только я один – выбрал их из всех сущих слов. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…».
Эти вещие слова стали символом, в который я вцепился что было сил: «…и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим; и не введи нас во искушение, и избави нас от лукавого». И в комнате стало поспокойнее.
Поначалу незримо, неприметно, но в моем сердце утвердилась тишина и умиротворенность.
Я усердно готовился к вояжу к Вере Иосифовне Лурье.
Тщательно помылся, побрился, побросал в сумку кое-какие вещи (на всякий случай взял рукописи и открытку от Веры Иосифовны) и вызвал такси. В дверях я в последний раз оглянулся на разбросанные по полу книги и листы бумаги. Творческий хаос мне не понравился.
Запирая дверь, я вдруг осознал, что еду к единственному человеку на свете, способному распутать все узлы, – к баронессе Вере Лурье. Движение – это жизнь: стоит только принять решение: «вперед», как тут же уходят прочь все сомнения, страхи, рушатся барьеры, а впереди открывается широкая прямая дорога.
Вера Лурье подскажет мне все, что я должен выполнить, или укажет путь к этому. Сначала Моцарт преследовал меня; настал мой черед гнаться за ним. Я не знал, куда заведет меня эта погоня. Может, в знаменитую «Канатчикову дачу», с диагнозом «параноидальная шизофрения». Может, смерть настигнет меня в обличье человека в сером, который и не человек вовсе, а некий фантом из Зазеркалья.
Скорее, я просто окажусь в незнакомом городе, один-одинешенек, без планов и надежд. Нищий, всеми брошенный. Но какая разница! Раз уж оказался в воде, то придется выплывать.
За рулем было спокойнее и увереннее, чем где-либо. Над всем довлел его величество немецкий порядок. Поля, которые в прежний мой приезд были зелены и пестрели цветами, теперь покрылись позолотой. Странно, но я вдруг почувствовал, что еду домой. Моя нелюбовь к новому фешенебельному Берлину усугублялась нелепостью этого ощущения, но я ничего не мог с ним поделать. С тревогой думал о Вере Лурье, как прилежный ученик о встрече с любимой учительницей после летних каникул.
Наконец, я свернул с главной дороги к коттеджу. Кругом стояла тишина – такая же глубокая, всеобъемлющая тишина, которая поразила меня в прошлый раз.
Я не стал подъезжать прямиком к коттеджу, а припарковал машину за двести метров от него – за садом Веры Лурье, под раскидистым деревом. И дальше пошел пешком, на случай, если придется удирать, а я был готов к такому раскладу.
Вот и коттедж, ослепленный солнечным светом. Он был какой-то отчужденный, словно неживой. Мне, как усталому путнику после долгой дороги, захотелось восхитительного сладкого чая с приятным восточным ароматом. Как тогда, во время моего первого приезда в Вильмерсдорф…
Я привычно подошел к сосновым воротам и просигналил звонком валдайского колокольчика. В ответ повисла пугающая тишина. Снова дал сигнал. И вдруг послышался мягкий девичий голос:
– Was es Ihnen notwendig ist? (Что Вам нужно?)
– Ich heisse Wladek Funke, der Freund Frau Lourie. Berichten Sie, bitte, dass ich aus Russland angekommen bin (Я Владек Функе, друг фрау Лурье. Я из Берлина.).
– О, Владек, вы, наконец-то! Дверь отперта, проходите, пожалуйста, – радостно проговорил девичий голос на чистом русском языке; и тут же щёлкнули автоматически отпираемые запоры.
Как и в тот раз, навстречу мне вышла девушка со славянской внешностью и, обняв меня, заплакала. Потом она проводила меня в комнату, залитую дневным светом.
Я растерялся, панически подумал: «Где Вера Сергеевна? Что с ней?».
Надежда, – так звали девушку, – будто прочитала мои мысли и, подняв залитое слезами лицо, сказала:
– Веры Сергеевны больше нет, она ушла.
В коттедже было прохладно и чуточку сыро. Мебель стояла, как и прежде, впечатление было такое, что хозяйка только что покинула квартиру и скоро вернётся. Если бы не спертый, затхлый воздух давно не проветриваемого помещения. В промельки штор сочился свет, окрашивая убранство комнаты бледно-сливочным и даже кофейным цветом.
