Но уже с половины XIX столетия на арене политической и парламентской истории европейских демократий выявляется новый класс, который с растущим сознанием своей мощи начинает все более и более притязать на господство в государстве. Мы говорим о европейском промышленном пролетариате. Те предпосылки, на которых строилась западная демократия, — возведенный в принцип закон большинства и эгоистический интерес человека как верховный принцип жизни — привели к тому, что политическое выступление этой новой социальной группы приобрело чисто классовый, а не функциональный характер. Западная демократия не умеет представлять общественное благо как благо органической целостности, она привыкла представлять его как благо личных интересов некоторого численного большинства. А так как большинство составляют бедные, пролетариат, то и «народом» стали считать не общество, в его целостности, но численно наибольшую часть народа, следовательно, пролетариат[530]. Таким образом, на место классового интереса буржуазии был поставлен классовый интерес пролетариата, на место буржуазного классового господства — пролетарское классовое господство. Такова уже была логика западной культуры, которая преимущественно шла путем государства классового и не хотела сойти с этой дороги даже при построении своих общественных идеалов. И европейский пролетариат, постепенно организуясь как класс, повел жестокую борьбу с господством буржуазии — борьбу, которая еще не завершилась и разрешение которой будет решительным днем всей западной культуры. Названная борьба и определяет действительную картину жизни современных западных демократий, которая для многих наивных людей скрыта за торжественными демократическими декларациями, пышными лозунгами и возвышенными призывами к справедливости и правде: европейская демократия фактически представляет собою поле битвы, где тихим сапом одна часть демоса берет другую. Официальные установления демократии — парламенты, комиссии, министерства — суть согласительные комитеты, которые устанавливают более или менее приличный modus vivendi во время этой войны.
Однако политическое существо всех этих социальных отношений получило бы неправильное освещение, если бы мы не приняли во внимание еще один чрезвычайно существенный момент жизни демократического государства — это организацию и деятельность политических партий. Официально, в своих конституционных текстах и хартиях, современная демократия ничего не знает о партиях. Как остроумно заметил один немецкий юрист, «статья 148 Веймарской конституции содержит постановление, согласно которому каждый ученик по окончании школы в Германии должен получить экземпляр конституции, но, если этот молодой человек, который, наверное, слышал о существовании политических партий, а может быть, и состоит членом одной из них, перечел бы конституцию с первой страницы до последней, то он, вероятно, удивился бы, что в ней вообще ничего не говорится о партиях»[531]. Между тем современная Германия есть типичное государство, расчлененное политически на партии, даже на партии вооруженные, и такими политически «партийными» государствами является любая другая современная западная демократия. Представляется общеизвестным, что партийный режим корни свои имеет в самих предпосылках строения современной демократии, которая имеет дело не с органическими частями государства, а с дезорганизованной массой отдельных голосующих граждан (политический атомизм). Эта масса может совершить любое политическое действие, и в частности проголосовать с ус пехом какой-либо вопрос, только предварительно соорганизовавшись. Таким образом, партийный режим не есть, как это думают некоторые наивные люди, результат обнаружения свободы политических мнений, такая свобода не была бы отменена, если бы голосующие граждане выступали как организованные в профессии, экономические группы и т. д., но есть проявление тех особых форм, которые придала демократии западная культура. И получилось, что классовая борьба в западных обществах, чтобы приобрести политически-парламентские формы, должна была стать борьбой «партийной». Классовые и экономически реальные интересы не нашли непосредственного выражения в политике, были завуалированы партийной идеологией и партийными различиями и переплелись с партийными интересами. Это страшно запутало западную политическую жизнь, но в то же время породило характернейшую ее особенность: оказалось, что ведущие классы в государстве могут образовать управляющие группы только при помощи политических партий. Таким образом, демократический режим стал режимом, управляемым при помощи комитетов политических партий и их вожаков; классовая борьба стала борьбой
партий; а правительство превратилось в согласительную комиссию партийных вожаков, ту, скажем, «пятерку», которая фактически ведет все главные государственные дела в некоторых современных республиках.
