Афанасий Лаврентьевич, сам того не подозревая, давал пример сыну, как надо жить: служить своему Отечеству, а не чужому, думать не о потехе, а о деле, не щадить себя ради Родины. И как бы ни хотелось воспитанному в западном духе молодому человеку побывать в Европе, когда он смотрел на своего отца, то жизнь на Западе начинала казаться бессмысленной. «Как же я поеду?» – думал он. Но тут же перед ним возникал образ Герды и молодой человек думал: «Как же я не поеду?! Я же слово дал!» Кто знает, быть может, Воин Афанасьевич уже жалел о том, что так неосмотрительно пообещал любимой женщине покинуть родину, но слово было уже сказано, а возможности перерешить, сообщить Герде, что они никуда не едут, уже не было. И молодой человек страдал, понимая, что натворил. А признаться во всем отцу Воин уже не просто не хотел – он боялся рассказать, предвидя, в какой гнев впадет принципиальный воевода, не боявшийся ради интересов Руси спорить с самим царем.
В результате Воин Афанасьевич сильно страдал от всего происходившего. Причем мучился молча, никому не доверяя своих бед. Надо было определить, как незаметно уехать из Царевичев-Дмитриев града, как добираться до Данцига. За обедом он подумал, что, уехав, больше никогда в жизни не увидит свою заботливую матушку. От этой мысли у Воина окончательно пропал аппетит. Он просто не мог заставить себя что-либо съесть, из-за страшного волнения чувствовал приближение тошноты и опасался, что его вырвет прямо за обеденным столом. А ведь в тот день за обедом у воеводы было что покушать! Простая, но приятная пища имелась на столе: вареные раки и доставленная из Риги недорогая датская селедка на закуску, суп из лососины, жареный гусь, вкусные местные яблоки…
Видя, что Воин Афанасьевич не ест, его отец встревожился еще больше. И решил, что сына надо отправить в поездку и тем отвлечь от тревожных мыслей.
– Завтра ранним утром ты поедешь в Москву! – объявил он.
– Да зачем?!
– Во-первых, отвезешь от меня письмо. Во-вторых, поговоришь в Москве с боярином Ртищевым о важных делах – о каких именно, я к вечеру скажу. В-третьих, обсудишь в Посольском приказе, как со свеями переговоры о мире вести. Денег из Москвы для Царевичев-Дмитриева привезешь.
Тут молодой человек даже улыбнулся, оценив нелепость ситуации. Чеканивший монету воевода отправлял весь прибыток в Москву, а затем просил у московских бюрократов средства. В результате чего монеты ездили туда и обратно. Афанасий Лаврентьевич оценил, что Воин все понял, порадовался его улыбке:
– Ну, вот, оживать начал! И, думаю, надобно тебе поехать в Москву просто для того, чтобы отдохнуть. Девушек там себе поищешь. А то живешь в Царевичев-Дмитриеве как монах. Я в твои годы, знаешь, каким был?!
– Интересно, каким же? – нарочито ласковым голосом спросила Афанасия супруга, Пелагея Васильевна.
– Нет, в самом деле, нельзя же в таком возрасте все о делах думать, – продолжал отец. – Герду эту, дочь нашего шпиона, соблазнил бы, что ли? – пошутил он.
Родители не придали значения тому, как покраснел молодой человек при этих словах. А Воин Афанасьевич был растерян.
«Мне надо уезжать, а ведь Герда едет совсем в другую сторону, – думал он. – Но как я могу не выполнить поручение отца? Съезжу в Москву, а потом – в Данциг», – решил он. На самом деле Воин Афанасьевич выделил сам себе отсрочку, нашел предлог для того, чтобы оттянуть окончательное решение. Столь страшное и мучительное. И, как потом оказалось, поездкой в Москву он лишь ухудшил ситуацию.
Крымский хан Мехмед IV Гирей слушал украинского гетмана Ивана Выговского через переводчика. Лицо его ничего не выражало, казалось даже, что мысли хана далеко отсюда. А ведь Иван Выговский пришел по важнейшему делу: обсудить план сражения с русскими. «Ох, нелегко говорить с этим поэтом!» – констатировал гетман. Действительно, как обсуждать план военных действий с поэтом, скромно публикующим стихи под псевдонимом Кямиль и создающим философские трактаты? Попробуй пойми, конный рейд он обдумывает или рифмы подбирает!
А ведь, когда гетман шел в ханский шатер, был доволен. В самом деле: лишь около десяти лет прошло с тех пор, как какой-то татарин волок его, пленного воина польского гетмана, на аркане, с тех пор как татары привязали его к пушке, чтобы не пытался больше бежать, как хан, предшественник Мехмед Гирея, выменял на него у Богдана Хмельницкого коня (словно хорошая лошадь ценнее Выговского). И вот времена изменились: он – гетман, хан как равного принимает его.
