уже не в область сердечных воспоминаний, а в историческое
прбшлое. Соблюдены все те же принципы постройки: калейдо-
скопичность, разрозненность, случайность ассоциаций. „Проби-
раясь из древней истории в мир Божий", писатель похищает
Пифию, затем неожиданно попадает на почтовую станцию и, об-
наружив сходство между капитаном де-Почт и Александром Ве-
ликим, обращается к последнему, переносясь неожиданно в ла-
герь Филиппа. На такой случайной ассоциации строится начало
Еомана, который сейчас же снова прерван вставной историей
[аполеона, затем рассказом цыгана. Наконец, внимание б. со-
средоточивается на определенном сюжете—жизни и подвигах
Александра Великого. Но и он не получает своего развития,
так как в наиболее интересный момент, когда рассказывается
о зарождении роковой любви Александра к Зенде, — автор от-
влекается в область настоящего, — и повествование обрывается.
Разворачивается оно чрезвычайно фрагментарно, переры-
ваясь бесконечными лингвистическими розысканиями: восста-
навливается этимология ряда слов (мавзолей, кабак, орган
и других), совершается ряд словопроизводств (Темпей — тем-
ный), привлекаются звуковые ассоциации (Иван — Эван).
Чтобы вернуться к прерванной теме вводятся ф р а з ы-с крепы:
„но обратимся к Дарию", „но обратимся к делу". Таким
образом, быстрота и легкость переходов „Странника" здесь
отсутствует.
Вельтман сам так характеризует свое произведение в письме
к Погодину: „Пользуюсь случаем доставить вам моего „Филип-
повича", исполненного историко-этимологического бреда. Сочи-
нение без цели, без намерения, без начала, без конца, но все-
таки, если вздумаете прочесть во время бессонницы, то мо-
жет служить сонйым зельем". (Папка № 3521, Погодинский
архив).
Берясь за исторический сюжет, он намеренно обнажает
приемы писателя исторического романа. Необходимое мысленное
перенесение последнего в прошлое, он делает реальным, физи-
ческим, становясь действующим лицом романа, участником
бесед с Аристотелем, с Филиппом и даже воспитателем сестры
Александра. Здесь снова проявляется то нарушение законов
времени, которое мы наблюдали в „Страннике".
Толкуя поступки героев с точки зрения человека XIX века,
он разрушает исторический колорит, и этот двойственный ас-
пект создает постоянные гротескные сдвиги. Например, автор
ведет беседу с Филиппом в таком тоне: „Эх Филипп Аминто-
вич, нашей кожи не обдерут на бубен, пойдем" (46 стр.).
Двоюродный брат Олимпии говорит по поводу образования:
1361
„Науки юношей питают", к Филиппу применено такое срав-
