— А я разве что говорю? Пусть живут. Но плати! Семейство, позволю себе сказать — все торгует. Уже личным транспортом обзавелись в две единицы. И куда они его ставят? На пешеходные дорожки! От жильцов жалобы, склока, разногласия по национальному вопросу. Вот вам и шаланды полные кефали. Тут намедни наши активисты — выпили, конечно, не без этого — на драку набивались, но чеченцы на рукопашную не пошли. Тихие, боятся. И правильно. Ты ставь транспортное средство где положено, тебе никто худого слова не скажет.
В былое время Желткова может быть и разозлили эти разглагольствования, вечно Саянов ратовал за равенство, следил, чтоб сахар в чай поровну клали, но сейчас справедливые слова ему понравились. Они как бы подтверждали надежность Геннадия Антоновича. И что примечательно, за все время разговора бывший участковый ни разу не пожаловался, что ему мало платят. Желтков уже слышать не мог эти разговоры. И ладно, жаловались бы врачи или учителя, а то ведь на всех уровнях. Перед каждым государство в долгу, как в шелку. И даже богатеи за забором только и делают, что ропщут: налоги высоки и правительство, вишь, не входит в их стесненное положение. А здесь — нормальный человек, скромно делающий свое дело. И собственное достоинство при нем.
— Я поговорю с моими жильцами, — согласился Желтков. — Сегодня же. Но я к вам приехал по другому вопросу. Я приехал за советом и помощью.
Геннадий Антонович приосанился.
— Моя супруга, небезызвестная вам Вероника…
— Хорошая женщина. Передайте от меня привет.
Это бесхитростное вмешательство совершенно смяло выстроенный в голове рассказ, Желтков смешался, часто заморгал и воскликнул со слезой в голосе:
— В том то и дело, что не могу я ваш привет передать. В заложницах моя Вероника оказалась.
— У чеченцев? Из вашей квартиры? — Геннадий Антонович машинально схватился за бок, отыскивая отсутствующую кобуру.
— Нет, милейший, не у чеченцев. Я думаю, что у международных террористов.
— Поясните!
И Желтков пояснил. Во время его запутанного рассказа, Саянов азартно поблескивал глазами, недавние события явно задели его за живое, но он не перебивал рассказчика, а только вскрикивал в горячности — «о, блинцы овсяные!» Геннадий вообще употреблял много междометий. У Желткова потом в голове долго, как белки в колесе, вертелись пословицы и присказки, и все про блины, например, «блин брюху не порча» или «не подбивай блин под овсяной клин».
Профессиональное ухо Геннадия Антоновича сразу уловило главное словосочетание — Михай из Бирюлева. Да и слово это — Бирюлево, не лишено очарование, произносишь его и словно вишню сжевал и сейчас косточку выплюнешь. А у Геннадия были все основания любить этот район, поскольку он там вырос.
— Это же отличнейшее место! — восклицал он радостно. — А какие там сады! Царицино же рядом.
— Я обратился к вам, как к своему человеку. Вы понимаете меня? Сейчас люди не любят обращаться в милицию.
— И дураки! — радостно крикнул Саянов и продолжил на той же ноте. — Там раньше железнодорожная ветка шла на московский коксогазовый завод, эта ветка и делила Бирюлево на восточный и западный районы. Я жил в Бирюлеве Загорье, там был научный институт с питомниками, — он принялся крутить телефонный диск. — Очень в том институте хотели огородникам помочь. Все изобретали, как сливы и прочие косточковые собирать не руками, а механизмами.
— Люди боятся милиционеров, — настаивал Желтков. — Но как же без них? Нельзя без милиционеров! Мне нужен верный человек.
— Будет вам верный, — машинально повторил Саянов и вдруг, дозвонившись, заорал натужно: — Чалбыш? Петруш, ты? Здесь вот какое дело… Жену у человека похитили, а между прочим твой район.
И стих до шепота. Более того, он прикрыл трубку ладонью, и никак нельзя было понять, от Желткова ли он таиться или сработала автоматическая привычка стеречь информацию.
— Все, договорился! — сказал он радостно Желткову. — Берите своего Джульбарса и едем. Ах, это сука? На возрасте дама…
Ехать пришлось в Царицынский район. В отделении милиции их дожидался верный человек Петр Чалбыш. Майор, но не скажешь, что солидный человек, потому что худ, возраст неопределенный и волосы какие-то рыжевато-белые. И не поймешь, то ли поседел человек на трудной работе, то ли они у него с такой нестойкой краской от рождения.
