Но спустя две недели он опять помрачнел и погрузился в привычную меланхолию. На то у него были причины. Он обнаружил, что сельскохозяйственные орудия хранят недолжным образом, что амбары устроены скверно и что эти недочеты, по-видимому, ускользнули от глаз управляющего. Одновременно один из рабов-татар занедужил и внезапно помер. Все батраки, которых он мог бы нанять поблизости, уже служили монастырю. Поэтому ему придется в этом году либо купить еще одного раба, либо вспахать меньший участок земли. Он понимал, что без второй ссуды у Льва-купца ему не обойтись.
Он не мог отделаться от ощущения, что, как бы он ни бился, все его усилия бесплодны.
– Что-нибудь придумаешь, – сказала ему Елена.
– Может быть, – мрачно ответил он и отошел к окну – побыть наедине со своими мыслями.
Спустя несколько часов она нарушила его уединение, желая поговорить.
– Ты слишком уж тревожишься, – начала было она, – не все так печально.
– О том мне судить, – тихо сказал он.
– Ты только посмотри, какой ты хмурый, – продолжала она. В том, как она произнесла этот упрек, было что-то новое, чуть-чуть похожее на издевку, словно она пыталась развеять его уныние дерзостью и презрением. Откуда только взялась эта ее новая смелость? Не иначе как от тещи и свояченицы. Он в ярости воззрился на нее.
Так оно и было. Елена несколько раз спрашивала мать и сестру, что скажут они о Борисе, и именно сестра уверила ее: «Когда мой муж мрачнеет и хмурится, я не хожу тихохонько, будто виноватая. Веселюсь себе, ровно ничего и не случилось, ровно мне и дела нет. Он поглядит-поглядит на меня – да и тоже развеется».
Она была хлопотливая молодка, и роль старшей советчицы ей очень льстила. Ей и в голову не приходило, что Борис ни в чем не похож на ее мужа.
И потому, когда Елена ясно дала понять мужу, что не принимает его тревогу и страхи всерьез, и продолжала не без самодовольства расхаживать в его присутствии с веселым видом, он только подумал: «Они научили ее презирать меня».
Он мрачно, в раздражении размышлял об этом несколько часов, когда она совершила самую большую ошибку. Звучало это как небрежное замечание, однако Елена не могла бы выбрать для этих слов худшей минуты:
– Ах, Борис, – промолвила она, – глупо так унывать!
– Глупо?! – вспылил он.
Неужели его собственная жена обзывает его глупцом? Охваченный внезапной яростью и гневом, он вскочил на ноги, сжав кулаки.
– Ну, подожди, покажу тебе, как смеяться надо мной, когда у меня тяжело на душе! – взревел он.
Он шагнул к ней, едва ли отдавая себе отчет в том, что намерен сделать, как вдруг в дверь заколотили, на пороге появился Стефан-священник, и это отвлекло его.
Священник, глубоко встревоженный чем-то, пожалуй, и не заметил Елену и, не успев перекреститься на иконы, сообщил весть, мгновенно заставившую Бориса забыть обо всем остальном:
– Царь умирает!
Михаил-крестьянин, куда бы ни бросил взгляд, видел одни невзгоды.
Молодой боярин Борис отбыл в Москву вместе с женой, хотя по временам и наведывался в имение. Однако, несомненно, вскоре он вернется, останется надолго, и тогда одному Богу известно, какие еще на них обрушатся напасти.
Новая барщина оказалась тяжким бременем. Михаил не только работал на барина и выплачивал ему деньги, но и был обязан вносить государственную подать, которая обыкновенно равнялась стоимости четверти его урожая зерновых. Трудно было сводить концы с концами. Его жена ткала яркое, приятное для глаз полотно с узором из красных птиц и продавала на рынке в Русском. Это было подспорьем. Разумеется, приходилось иногда идти в обход правил, ловчить, изворачиваться: Михаилу разрешалось собирать валежник в господских лесах, и, как и все остальные, он время от времени делал кольцевой надрез на стволе живого дерева, чтобы оно со временем засохло. Но к концу года денег у него не оставалось вовсе, а зерна – ровно столько, чтобы продержаться зиму после неурожая. Иных запасов у него не было.
А еще ему досаждал Даниил-монах. Неоднократно Даниил намекал, что неплохо бы ему, Михаилу, работать на барина без должного усердия, то есть, говоря без обиняков, втайне отлынивать при отработке барщины.
Но, во-первых, Михаилу эти намеки не пришлись по душе, а во-вторых, если бы управляющий поймал его на таких плутнях, несдобровать бы крестьянину.
«А ведь можем уйти, – напомнила ему жена, – уйти этой же осенью».
Он и сам об этом подумывал, но пока не решался.
Законы, устанавливающие, когда крестьянин мог уйти от господина, были приняты Иваном Великим пятьдесят лет тому назад и подтверждены при его внуке, нынешнем царе.
