– Но она рассказала всем и каждому в Санкт-Петербурге, что ты пытался ее убить, – объяснила Татьяна. – В тот же вечер она отправилась в полицию и хотела, чтобы тебя арестовали. А потом, – Татьяна умолкла, – кажется, были и другие обвинения. – Она с тревогой посмотрела на него. – Они говорят, ты франкмасон. Это какая-то ерунда.
Александр вздохнул. Теперь он начал кое-что понимать.
Гнев Екатерины Великой, обрушившийся на масонов летом 1792 года, был внезапным. Возможно, его вызвал Новиков, когда во время допроса неосторожно обмолвился о существовании тайного внутреннего ордена розенкрейцеров. Исторические свидетельства показывают, что и впоследствии власти имели весьма смутное представление о том, как функционировал орден. Поскольку розенкрейцеры всегда сжигали свою переписку, точное количество его членов установить не удалось. Причастность великого князя Павла доказана не была; о международных связях существовали лишь туманные догадки. Но императрица повела себя непреклонно. Орден был тайным, его члены, вероятно, настроены радикально; должно быть, они сговаривались с ее сыном. Теперь она уже никому не доверяла. Их следовало уничтожить.
Надо сказать, что дело было спланировано весьма умно. Людей с большими связями, таких как князь, следовало тихо отправить в ссылку в их поместья. Книготорговца, продававшего масонские трактаты, необходимо было арестовать, а затем отпустить, сделав строжайшее внушение. Новикова ждал приговор в назидание остальным. «Но мне бы хотелось, – объявила императрица примерно наказать также и кого-то из Санкт-Петербурга, а не только из Москвы».
Потому было большой удачей, что в самый канун разгрома следователь Шешковский явился к императрице с удивительным известием: «Полагаю, мы обнаружили как раз такого человека, который нам нужен. Более того, – добавил он, – кажется, это опасный вольнодумец». И услышав, о ком идет речь, императрица осталась довольна.
Но как, удивлялся Александр, они столько о нем узнали? Скоро Татьяна разрешила его недоумение.
– Мадам де Ронвиль рассказала мне, что произошло, – объяснила она. – Она приходила ко мне после твоего ареста. Кажется, у графини было какое-то письмо – от профессора Новикова, франкмасона. Графиня не знала, что это, но показала в полиции. Она использовала любую возможность, чтобы тебя очернить.
Александр мог это представить.
– Затем ее навестил человек по имени Шешковский. Ты его знаешь?
– Да, знаю.
– Он беседовал с ней целый вечер. Она продемонстрировала ему множество статей, которые ты написал несколько лет назад. Он очень всем этим заинтересовался.
– Заинтересовался, да… – Перед мысленным взором Александра предстала эта картина: старуха и ловкий следователь. Как просто было получить от нее все нужные сведения. Как этот хитрец, должно быть, усмехался про себя, нет ничего удивительного, что он казался всеведущим!
И все же… даже когда Александр понял, в чем дело, в голову ему пришла еще более мрачная мысль. Хитростью ли вытягивал следователь улику за уликой из глупой старухи, или же графиня Турова без всяких уговоров и принуждения сама показала ему статьи – те самые, отражавшие и ее убеждения, которые она так страстно отстаивала, – зная, что они решат судьбу Александра?
Этого ему никогда не выяснить.
– Да, – грустно произнес он. – Она отмщена.
– Но есть и хорошая новость, – сказала Татьяна. – Ты не будешь отбывать наказание в крепости, как профессор. Догадайся, где будет твоя тюрьма?
Александр смотрел, ничего не понимая.
– Ты будешь заключен в монастыре, – улыбнулась она. – В Русском.
«Ну что ж, – размышлял он, покидая город в маленькой повозке этим промозглым октябрьским утром, – стало быть, императрица Екатерина наконец нашла место для игрока Боброва».
Как медленно, как тихо проходили годы. Он прислушивался к звону колоколов, призывавших монахов на молитву, и поэтому всегда знал, который теперь час. Однако порой Александру казалось, что маленький монастырь наполовину пуст. Он воображал, как проснется однажды в тишине и окажется, что последние монахи ушли, оставив его в келье с единственным странным товарищем.
Келья была довольно большой: выбеленные стены, высокое, забранное решеткой окно. Подпрыгнув, он мог ухватиться за прутья и, подтянувшись, увидеть верхнюю часть монастырской стены и край башен, тоже белых. Так что он видел внешний мир – по крайней мере, небо.
Ему дозволялось иметь книги, но при этом категорически никаких письменных принадлежностей. Один из монахов принес ему псалтырь. Татьяна, которая большую часть времени проводила в Русском, могла навещать его раз в месяц, обычно она приводила детей. «Если бы я был готов к отшельнической жизни, то мне не на что было бы жаловаться», – думал он.
Так проходили годы – тихо, и можно было бы сказать «беззаботно», кабы не мысли, неотступно преследовавшие днем, и не повторяющийся сон, терзавший его ночью.
