Для Русского двухлетний неурожай и последовавший затем голод оказались тяжким испытанием. «В рязанской вотчине совершенное бедствие, – простонал Илья. – Управляющий пишет, там уже забивают скот, потому что кормить его зимой будет нечем». Они предпринимали многочисленные попытки купить зерно в других губерниях. «Да если и найдем зерно где-нибудь, – заметила Татьяна, – потеряем по пути». К зиме 1840 года положение сделалось отчаянным.
Каждый день Татьяна отправлялась в деревню и обходила крестьянские дома. В барской усадьбе еще оставались небольшие запасы, но их хватило бы только для того, чтобы спасти самых нуждающихся, и Татьяна старалась распределить их так, чтобы достало всем. Каждый день она непременно заходила в два дома: к Романовым, с сыном которых, Тимошей, играл в детстве Миша, и в избу, где жила с мужем и детьми Ариша. Она полагала, что ее долг перед старой Ариной, умершей пять лет тому назад, – помогать ее племяннице. Но эта обязанность сейчас повергала ее в скорбь. Кроме старшей, непригожей девочки по имени Варя, остальные дети были слабыми и болезненными. За какой-нибудь месяц на глазах у нее умерли остальные трое. Хуже того, она не могла уговорить Арину есть. Все, что бы ей ни принесли, та отдавала Варе. В отчаянной решимости спасти хотя бы одно дитя мать жертвовала собой. Татьяна была уверена, что долгое время Арина питалась одной репой. И если от этих лишений страдали крестьяне, то она, их госпожа, разделяя их муки, надорвала себе сердце – в этом она была убеждена. Летом 1841 года, когда, слава богу, хлеб уродился недурно, она с грустью сказала Илье: «Думаю, недолго мне осталось».
А ранней весной 1840-го, когда, казалось, выхода нет, по России прошел странный слух. Его поведал ей Иван Романов однажды утром, когда она пришла к нему в избу. И он, и его сыновья были явно чем-то взволнованы.
– Это царь, – сказал он. – Царь грядет. – Он улыбнулся. – Он придет к нам, и все будет хорошо.
– Какой царь? Николай?
– Куды! – с улыбкой возразил он. – Прежний. Царь Александр.
Один из странных слухов, которыми время от времени полнилась русская земля, гласил, что царь Александр якобы не умер в 1825 году, а тайно отправился странствовать, как обыкновенно полагали, в монашеском обличье, под именем Федора Кузьмича. Никто не знал, откуда этот слух взялся. До сих пор утверждают, будто некое английское частное семейство располагает документами, подтверждающими, что это действительно был царь Александр.
Теперь каждое утро, отправляясь в деревню, Татьяна замечала, что крестьяне с надеждой ожидают прихода прежнего царя, думая, что он спасет их от голода. А как-то раз одного монаха из местного монастыря задержали, осмотрели и подвергли тщательному допросу, дабы увериться, что он не переодетый царь.
Глядя на все это безумие, Татьяна грустно улыбалась, но ее практическую натуру оскорбляло это смиренное и тупое ожидание чуда. Она призвала к себе Савву Суворина.
– В будущем нам здесь следует рассчитывать не на царя, – сказала она предприимчивому крестьянину, – а на свои силы: вот хотя бы посадить что-то дельное, если хлеб не родится. Я хочу, чтобы ты навел справки и как следует поискал.
Суворин явился к ней с докладом только три месяца спустя, и когда пришел, то раз в кои-то веки посмотрел на нее со слабой улыбкой. В руке он держал небольшой мешок, из которого извлек бурый клубень.
– Вот вам и спасенье от голода, – сказал он. – Немцы-колонисты уже давным-давно на юге сажают, а мы как-то отстали.
– Что это? – спросила она.
– Картофель, барыня, – ответил он.
Эту одну из самых важных сельскохозяйственных культур современной России узнали еще при Петре I, но лишь к середине XIX века предубеждение против нее пошло на убыль.
Савва Суворин, хотя и сочувствовал своим односельчанам, не мог не думать о неурожаях двух последних годов с мрачным удовлетворением: ведь они давали ему шанс.
«Он потерял двухлетний доход, – сказал он жене и сыну. – Долго Алексей Бобров, чтоб его, не протянет. – Он задумчиво кивнул. – Пора сделать ему предложение, от которого он не откажется». И вот весной следующего года он попросил у Татьяны паспорт, чтобы съездить в Москву.
А сейчас, в мае 1844-го, Савва Суворин явился к Алексею Боброву и сделал ему удивительное предложение:
– Пятьдесят тысяч рублей.
Даже Алексей был поражен. Речь шла о целом состоянии. Откуда Савва, черт его возьми, взял такие деньги?
– Я вернусь завтра, барин. Подумайте, может быть, и согласитесь.
С этими словами он удалился, пока Алексей, потрясенный, глядел ему вслед. «На сей раз, – думал крепостной, – я его подловил».
А замыслил Савва Суворин нечто необычайно амбициозное. В основе его плана лежала огромная беспроцентная ссуда, которую он получил от феодосьевцев сроком на пять лет. На этот заем он мог выкупиться из неволи, а оставшуюся часть денег, все еще немалую, целиком вложить в предприятия, которые он основал; тогда они навеки перейдут в его руки.
