Русское народничество полностью

«Наши славянофилы толкуют об общинном начале, о том, что у нас нет пролетариев, о разделе полей -- все это хорошие зародыши, и долею они основаны на неразвитости. Так, у бедуинов право собственности не имеет эгоистичного характера европейского; но они забывают, с другой стороны, отсутствие всякого уважения к себе, глупую выносливость всяких притеснений, словом, возможность жить при таком порядке дел. Мудрено ли, что у нашего крестьянина не развилось право собственности в смысле личного владения, когда его полоса не его полоса, когда даже его жена, дочь, сын -- не его? Какая собственность у раба; он хуже пролетария -- он res {вещь (лат.).}, орудие для обработывания полей. Барин не может убить его -- так же, как не мог при Петре в известных местах срубить дуб,-- дайте ему права суда, тогда только он будет человеком. Двенадцать миллионов людей hors la loi {вне закона (франц.).}. Carmen horrendum {Страшный закон (лат.).}.»  (20 Июня 1843 Дневник Герцена http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0400.shtml )

Поэтому общинные элементы крестьянской русской жизни казались ему результатом отсталого исторического развития. Он не предлагал, в отличии от того, что он скажет позже, развивать их по социалистическому принципу. Но даже на этом этапе он утверждал, что возможность дальнейшего развития лежит на пути полного освобождения от любых форм рабства.  Только гражданские свободы смогут оправдать сохранение общинных элементов на более позднем этапе.

Поэтому славянофилы выполняли в России ту же роль, что и последователи Сисмонди поколением раньше или физиократы. Обе эти философии вначале рассматривались как оправдывающие стародавние времена, как объясняющие и защищающие земельную собственность аристократии, относительное отсутствие промышленного развития, а иногда даже и оправдывающие крепостничество. Сейчас славянофилия накладывала похожую интерпретацию на  немецкую философию истории, с её глубокой привязанностью к примитивному, к корням, к «народу» за границами политики. Но похожие попытки оправдания, сделанные людьми искренне верящими и которые честно были убеждены западными идеями, всегда оказывались оружием для их оппонентов: сначала для просвещенного Радищева, потом для более радикальных декабристов, а сейчас для Герцена.

Однако маловероятно, что это сыграло бы такую важную роль в их жизни, если бы не прибытие к славянофилам прусского исследователя Гакстгаузена, который исследовал следы коллективизма, сохранившиеся в центральной части Пруссии и который начал систематическое и терпеливое исследование русской деревни, её традиций и обычаев в разных областях империи Николая I. Будучи ярым сторонником своего «открытия», он объявил о нем миру в трех огромных томах.

Даже этот аспект русской жизни должен был быть «открыт» иностранцем. Естественно русские изучали вопрос общины задолго до него и делали это в свете современных социальных направлений, так как им надо было увидеть отражение своих собственных проблем в Европе.  Только тогда могли они рассматривать их целостно. В восемнадцатом и девятнадцатом веках, например, большая часть споров между западниками и патриотами была не более чем эхо впечатлений английских, французских и немецких путешественников и писателей. Сейчас книга  Гакстгаузена служила тому же, поощряя обсуждение коллективистских аспектов русской сельской организации.

Герцен встретился с ним в 1843 году в Москве.