Впрочем, он мог со знанием дела обсудить с военными и более серьёзные «профессиональные» темы. Так, гвардейский офицер Я. О. Отрощенко вспоминал об одном своём разговоре с Александром в 1807 году: «Когда я был в передовом карауле с моей ротой, приехал верхом Государь император… Государь, увидев на мне французскую саблю, спросил: „Разве лучше сабля?“ „Надёжнее шпаги, Ваше Величество“. Он приказал мне подать саблю; я вынул из ножен и, взяв за клинок, подал ему; он взял, посмотрел и опять мне отдал, говоря: „тяжёл эфес“. Действительно, у наших сабель был перевес при ударе к месту прикосновения, и раны делали жестокие, а у французов перевес был в эфесе. Французский же эфес защищал ручную кисть, а у наших сабель этого не было».
В молодости он мнил себя полководцем, однако его попытки лично противостоять Наполеону на поле боя закончились для русской армии тяжёлыми поражениями. «Тактический его глазомер был окончательно и бесповоротно испорчен на гатчинском плацу», — замечает военный историк Керсновский. Но стратегические дарования Александра I бесспорны: «После Петра I он, конечно, самый одарённый в этом отношении из наших государей». Ему принадлежат несколько блестящих военных идей: перехода Ботнического залива по льду в Шведскую войну 1808–1809 годов, захвата линий отступления Наполеона в 1812 году; при его личном участии был выработан «Трахтенбергский план», переломивший исход кампании 1813 года в пользу союзных войск, а в 1814 году по настоянию Александра был совершён блистательный бросок на Париж, решивший судьбу войны и самого Наполеона.
Екатерина, в свою очередь, передала внуку умение побеждать людей чарующей обходительностью и любезностью. Александр умел сразу найти подход к людям, внушить им симпатии и даже восторг. Чары его действовали безотказно как на женщин, так и на мужчин. Сама располагающая внешность Александра, вызывавшая у современников мысли об «ангеле во плоти», и ласковые манеры с первого взгляда подчиняли людей его обаянию.
Фрейлина графиня Шуазель-Гуфье отметит «грациозную любезность» Александра, его «умелую почтительность», «величественный вид», «бесчисленное множество оттенков» в голосе, изящные «позы античных статуй», «глаза безоблачного неба». «Сущий прельститель», — скажет о нем Сперанский. «Привлекательная особа, очаровывающая тех, кто соприкасается с ним», — повторит то же Наполеон в пору их политического «романа». И уже на святой Елене вновь подтвердит: «Царь умён, изящен, образован; он легко может очаровать…».
Многие из очарованных Александром впоследствии разочаровались в нём. Обвинения в лицемерии и двуличии, высказанные в той или иной форме в его адрес, — почти что общее место в мемуарах современников. Между тем это не совсем справедливо. Александр не двоедушничал, он был скрытен, осторожен и — артистичен. Артист не лжёт, ощущая себя вечно изменчивым Протеем, многоликим никем, — такова его природа. В пользу искренности Александра в его отношениях с людьми (разумеется, вне политики) говорит то, что он умел не только очаровывать, но и очаровываться, не только привязывать, но и сохранять привязанность.
Главный изъян бабушкиного воспитания состоял в том, что со стороны Екатерины было сделано все, чтобы рассорить и столкнуть его с отцом, доведя их отношения до высшей степени подозрительности и недоверия. Попытка Екатерины передать ему престол в обход Павла, предпринятая императрицей накануне своей смерти, вызвала у Александра нервный срыв и приступ панического желания «спастись в Америку».
Пятью годами позже его заставили пережить настоящий кошмар, когда всеми правдами и неправдами он был вовлечён в заговор 11 марта. В переговорах с ним заговорщики проявили поистине дьявольскую ловкость и коварство. По словам главы заговорщиков губернатора Петербурга фон дер Палена, дело было представлено Александру так, что «пламенное желание всего народа и его благосостояние требуют настоятельно, чтобы он был возведён на престол рядом со своим отцом в качестве соправителя, и что сенат, как представитель всего народа, сумет склонить к этому императора без всякого со стороны великого князя участия в этом деле». Имея по роду службы почти ежедневные сношения с Александром, Пален пугал его, что революция, вызванная всеобщим недовольством от правления Павла, должна вспыхнуть не сегодня-завтра, и тогда уже трудно будет предвидеть её последствия. «Я, — вспоминал Пален, — так льстил ему или пугал его насчёт его собственной будущности, представлял ему на выбор — или престол, или же темницу и даже смерть, что мне наконец удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность…»
