Часто их беседа перерастала в запальчивый спор. Однажды императрица внезапно встала и сказала: «Мы оба горячие люди, постоянно прерываем друг друга и не оканчиваем ни одного разговора». «С тою разницею, — ответил Дидро, — что когда я прерываю ваше величество, я совершаю глупость». «Зачем же так? — ответила Екатерина. — Это вполне естественно между людьми».
Что же было предметом их споров?
Французский посланник в Петербурге Дюран де Дистроф намеревался использовать приезд Дидро для того, чтобы преодолеть её враждебное отношение к Франции (выступившей на стороне польских конфедератов) и постараться ослабить союз России и Пруссии. «Я, — сообщал он в Версаль, — сказал Дидро, чего я ожидаю от француза. Он обещал мне уничтожить, насколько возможно, предубеждения монархини по отношению к нам…» Императрица, пишет он далее, «не осудила его (Дидро. —
Разумеется, Дидро понимал, что играет с огнём. Граф Н. И. Панин рассказывал английскому посланнику Р. Гуннингу историю о том, как Дидро передал Екатерине план заключения мира с Османской Портой при французском посредничестве, составленный Дюраном. Вручая этот документ императрице, философ смущённо прибавил, что за отказ от выполнения этого поручения ему по возвращении на родину грозила бы Бастилия. Императрица ответила, что простит его при условии, что он в точности передаст французскому посланнику то, как она поступила с его посланием. С этими словами она бросила меморандум Дюрана в огонь[44]. Екатерина не думала поступаться русскими интересами ради того, чтобы сделать приятное представителю «страны философов».
Беседы по вопросам внутренней политики носили более общий характер. Дидро стремился составить представление о стране, в которую его пригласили, позволяя себе сопроводить полученные сведения своими замечаниями и соображениями. Его интересовало все: земледелие, промышленность, торговля, образование, население, положение сословий, администрация и т. д. С согласия императрицы он изложил свои вопросы на бумаге и получил ответы в письменном же виде. Надо заметить, что Екатерина II много путешествовала по России: она посетила Ростов и Ярославль (1763), прибалтийские губернии (1764), Поволжье (1767), проехала по Ладожскому каналу (1765) и, казалось бы, должна была знать положение дел в России. Однако она затруднилась ответить на многие из предложенных ей вопросов[45], на другие дала уклончивые или односложные ответы — да, нет, а в ряде случаев просто отделалась шуткой.
Её искренность совершенно исчезала, как только речь заходила об отношениях помещиков и крепостных крестьян. Вот фрагмент их воображаемого диалога:
Екатерина писала это, зная, что в минувшем 1773 году дворянка Марина убила свою крепостную, капитан Турбан — свою дворовую девушку, помещики Савины — крестьянина, капитанша Кашинцева нанесла «несносное телесное наказание» своей служанке, от которой та повесилась, над генерал-майоршей Храповицкой была учреждена опека за дурное обращение со своими крепостными и т. п.[46] Перед Дидро была уже не мечтательница образца 1762 года, а опытная правительница, пережившая много разочарований, и постигшая сущность российской власти, опиравшейся на дворянство. Она ничего не сказала Дидро о том, что дворянские депутаты, съехавшиеся в Москву для выработки нового «Уложения», и думать не желали ни о каких «послаблениях» крестьянству, а наоборот, требовали новых гарантий своих помещичьих прав. И Екатерина волей-неволей шла им навстречу. Ученица Вольтера и Монтескье никогда не забывала, чем она обязана дворянству. Проповедуя в «Наказе» принципы «освободительной философии», она расширяла права помещиков в наказании крестьян, разрешив ссылать их в Сибирь и разлучать с семьями. Российская жизнь сделала из Екатерины вольтерьянствующую ханжу, просвещённого рабовладельца.
