Несмотря на успех «Дона Карлоса», Шиллер надолго забросил драматургию. В 1786 году он писал Кёрнеру: «История с каждым днем все больше привлекает меня….. Я жалею, что десять лет подряд не изучал ничего другого; мне кажется, я должен был бы стать другим человеком. Как вы думаете, есть ли еще время наверстать то, что я потерял?»88 Он не мог содержать себя, а тем более семью, на доходы от эпизодических пьес, которые даже после аплодируемой премьеры могли завянуть до скорой смерти. Возможно, какая-нибудь удачная историческая работа принесет ему достаточную репутацию ученого, чтобы получить место профессора в Йенском университете. Он будет находиться всего в четырнадцати милях от Веймара и все еще под юрисдикцией и щедростью герцога.
Поэтому, закончив «Дон Карлоса», он взялся за перо, чтобы написать «Историю падения Объединенных Нидерландов» (Geschichte des Abfalls der Vereinigten Niederlande). Поскольку Шиллер не умел читать по-голландски, он опирался на второстепенные авторитеты, из рассказов которых он составил сборник, не представляющий особой ценности. Кёрнер раскритиковал первый том (1788) со свойственной ему честностью: «Настоящее произведение, при всем его таланте, не несет на себе печать того гения, на который вы способны».89 Шиллер оставил Нидерланды; второй том не вышел.
18 июля 1788 года Гёте вернулся из Италии, а в сентябре встретился с Шиллером в пригороде Рудольштадта. Шиллер сообщал Кёрнеру: «Высокое представление, которое я о нем составил, ничуть не уменьшилось… но я сомневаюсь, что мы когда-нибудь очень сблизимся друг с другом… Он так далеко опережает меня… что мы не можем встретиться на пути. Вся его жизнь с самого начала текла в направлении, противоположном моему. Его мир — это не мой мир. В некоторых вопросах наши представления диаметрально противоположны».90 И действительно, два поэта, казалось, были провидчески предназначены для того, чтобы невзлюбить друг друга. Тридцатидевятилетний Гете достиг зрелости, двадцатидевятилетний Шиллер только поднимался и экспериментировал; только в гордом эгоизме они сходились. Младший был из народа, беден, писал полуреволюционные строки; другой был богат, государственным человеком, членом тайного совета, отвергающим революцию. Шиллер только что вышел из «Бури и натиска», он был голосом чувства, сентиментальности, свободы, романтики; Гете, уходя в Грецию, выступал за разум, сдержанность, порядок и классический стиль. В любом случае, авторам неестественно нравиться друг другу; они претендуют на один и тот же приз.
Вернувшись в Веймар, Гете и Шиллер жили в двух шагах друг от друга, но не общались. Ситуация ухудшилась после появления враждебной рецензии Шиллера на «Эгмонта» Гете. Гете решил, что «маленькие Афины» недостаточно велики, чтобы вместить их обоих. В декабре 1788 года он рекомендовал Шиллера на кафедру истории в Йене. Шиллер с радостью согласился и призвал Гёте поблагодарить его, а в феврале 1789 года написал Кёрнеру:
Я был бы несчастен, если бы часто бывал в обществе Гете. Он никогда не тепло относится даже к своим лучшим друзьям; ничто его не привязывает. Я убежден, что он эгоист первой воды. Он обладает талантом заставлять людей быть обязанными ему как малыми, так и большими актами любезности, но сам он всегда умудряется оставаться свободным….. Я смотрю на него как на олицетворение хорошо просчитанной системы беспредельного эгоизма. Мужчины не должны терпеть рядом с собой такое существо. По этой причине он мне ненавистен, хотя я не могу поступить иначе, как восхищаться его умом и думать о нем благородно. Он вызывает во мне любопытную смесь ненависти и любви».91
