Приняв защиту Великобритании (утверждал Джонсон), колонисты косвенно признали право британского правительства облагать их налогами. Для того чтобы налогообложение было справедливым, не требуется прямого представительства облагаемых лиц в правительстве; половина населения Англии не имела своих представителей в парламенте, и все же оно принимало налогообложение как справедливую плату за социальный порядок и правовую защиту, обеспечиваемую правительством. Хокинс, снабдивший Джонсона аргументами,120 считал, что «Taxation No Tyranny» «так и не получила ответа».121 Но Босуэлл, помня о Корсике, встал на сторону американцев, выразил сожаление по поводу «крайней жестокости» пера Джонсона и сказал: «В том, что этот памфлет был написан по желанию тех, кто был тогда у власти, я не сомневаюсь; и действительно, он признался мне, что он был пересмотрен и урезан некоторыми из них».122 В одном из отрывков, удаленных министерством, предсказывалось, что американцы «через столетие и четверть века будут более чем равны жителям [Западной] Европы».123
В его политической философии были некоторые либеральные элементы. Он предпочитал Фокса Питту II, и его уговорили пообедать с Уилксом, который преодолел политические принципы Джонсона, угостив его прекрасной телятиной.124 А в одном из отрывков старый тори заигрывал с революцией:
Когда мы абстрактно рассуждаем о неравном распределении удовольствий жизни… когда очевидно, что многие нуждаются в предметах первой необходимости, а многие — в удобствах и комфорте жизни; что праздные живут за счет усталости старательных, а роскошные балуются деликатесами, не вкушаемыми теми, кто их поставляет;… когда большее число людей должно постоянно нуждаться в том, чем меньшее наслаждается и расточает без пользы; кажется невозможным представить себе, что мир в обществе может долго просуществовать; естественно было бы ожидать, что ни один человек не будет долго владеть излишними удовольствиями, пока такое количество людей будет лишено реальных потребностей».125
Его консерватизм проявился в полной мере, когда он заговорил о религии. После юношеских лет скептицизма126 он все более яростно поддерживал доктрины и привилегии установленной церкви. Иногда он склонялся к католицизму: ему нравилась идея чистилища, а когда он слышал, что англиканский священнослужитель перешел в Римскую церковь, то говорил: «Да благословит его Господь!»127 «Он защищал инквизицию, — рассказывает Босуэлл, — и утверждал, что ложное учение следует пресекать при первом же его появлении; что гражданская власть должна объединиться с церковью в наказании тех, кто осмеливается нападать на установленную религию, и что таких наказывает только инквизиция».128 Он ненавидел диссентеров и приветствовал изгнание методистов из Оксфорда.129 Он отказался разговаривать с дамой, которая покинула официальную церковь и присоединилась к квакерам.130 Он упрекал Босуэлла за его мягкую дружбу с «атеистом» Хьюмом. Когда Адам Смит заверил его, что Хьюм вел образцовую жизнь, Джонсон воскликнул: «Вы лжете!». На что Смит ответил: «Вы сукин сын».131 Джонсон считал, что религия необходима для поддержания общественного порядка и нравственности и что только надежда на счастливое бессмертие может примирить человека с невзгодами земной жизни. Он верил в ангелов и дьяволов и считал, что «все мы в будущем будем пребывать либо в области ужаса, либо в области блаженства».132 Он допускал реальность ведьм и привидений; он верил, что ему явилась его умершая жена.133
Он не заботился о науке; он хвалил Сократа за то, что тот пытался перевести исследование со звезд на человека.134 Он ненавидел вивисекцию. Его не интересовали исследования; открытие неизвестных земель привело бы только к «завоеванию и грабежу».135 Он считал, что философия — это интеллектуальный лабиринт, ведущий либо к религиозным сомнениям, либо к метафизической бессмыслице. Поэтому он опроверг идеализм Беркли, пнув камень, и защитил свободу воли, сказав Босуэллу: «Мы знаем, что наша воля свободна, и на этом все заканчивается… Вся теория против свободы воли, весь опыт за нее».136
