Только Ты один во вселенной можешь обладать моим существом и занимать его. Мое сердце, моя душа отныне могут быть заполнены только Тобой…Ни разу не открывалась сегодня моя дверь, чтобы не билось мое сердце; бывали моменты, когда я с ужасом ожидал услышать твое имя, и тогда я сокрушался, что не слышу его. Так много противоречий, так много противоречивых эмоций, и три слова объясняют их: Я люблю тебя.122
Конфликт двух любовей усилил нервное возбуждение, которое, возможно, было вызвано голодом ее надежд на женское воплощение и растущей склонностью к чахотке. Она написала Гиберу 6 июня 1773 года:
Хотя ваша душа взволнована, она не похожа на мою, которая беспрестанно переходит от конвульсий к депрессии. Я принимаю яд [опиум], чтобы успокоить себя. Ты видишь, что я не в силах руководить собой; просвети меня, укрепи меня. Я поверю тебе; ты будешь моей опорой».123
Гиберт вернулся в Париж в октябре, разорвал отношения с мадам де Монтсож и предложил свою любовь Жюли. Она с благодарностью приняла предложение и уступила ему физически — в прихожей своей ложи в Опере (10 февраля 1774 года).124 Позже она утверждала, что это, когда ей было сорок два года, было ее первым отступлением от того, что она называла «честью» и «добродетелью».125 но она не упрекала себя:
Помните ли вы, в какое состояние вы меня привели и в каком, по вашему мнению, оставили? Так вот, я хочу сказать вам, что, быстро вернувшись к себе, я снова поднялся [курсив мой] и увидел себя ни на волосок ниже, чем прежде… И что вас, возможно, удивит, так это то, что из всех порывов, влекших меня к вам, последний — единственный, за который я не испытываю никаких угрызений совести….. Этим отказом, этой последней степенью отречения от себя и от всех личных интересов я доказал вам, что на земле есть только одно несчастье, которое кажется мне невыносимым, — обидеть вас и потерять вас. Этот страх заставил бы меня отдать жизнь.126
Некоторое время она испытывала приступы счастья. «Я постоянно думала о вас, — писала она ему (ведь они держали свою связь в тайне и жили порознь). «Я так поглощена тобой, что понимаю чувства преданного к своему Богу».127 Гиберт неизбежно устал от любви, которая изливалась так обильно, не оставляя никаких шансов на его власть. Вскоре он обратил внимание на графиню де Буфлер и возобновил свой роман с госпожой де Монтсаж (май 1774 года). Жюли упрекала его, он холодно отвечал. Затем, 2 июня, она узнала, что Мора умер по дороге к ней, благословляя ее имя. Она погрузилась в бред раскаяния и попыталась отравиться; Гиберт помешал ей. Теперь ее письма к нему были в основном о Море и о том, насколько молодой испанский дворянин превосходил всех мужчин, которых она когда-либо знала. Гиберт виделся с ней реже, Монтсоге — чаще. Надеясь остаться хотя бы одной из его любовниц, Жюли планировала для него браки; он отверг ее выбор и 1 июня 1775 года женился на семнадцатилетней и богатой мадемуазель де Курсель. Жюли писала ему письма с ненавистью и презрением, заканчивая их признаниями в нерушимой любви.128
В пылу страсти ей удалось скрыть ее природу от д'Алембера, который считал причиной отсутствия, а затем смерти Мора. Он принял Гибера в своем салоне, проникся к нему искренней дружбой и лично отправлял запечатанные письма, которые она писала своему любовнику. Но он заметил, что она потеряла к нему интерес, что временами ее возмущало его присутствие. И действительно, она писала Гиберу: «Если бы это не казалось слишком неблагодарным, я бы сказала, что отъезд месье д'Алембера доставил бы мне некоторое удовольствие. Его присутствие тяготит мою душу. Он не дает мне покоя; я чувствую себя слишком недостойной его дружбы и его доброты».129 Когда она умерла, он написал ей «manes»:
По какой причине, которую я не могу ни представить, ни заподозрить, это чувство, [когда-то] столь нежное ко мне…внезапно сменилось отчуждением и неприязнью? Чем я вам так не угодила? Почему вы не пожаловались мне, если вам было на что жаловаться?… Или, моя дорогая Жюли… ты сделала мне какую-то обиду, о которой я не знал, и которую было бы так приятно простить, если бы я знал о ней?… Двадцать раз я готов был броситься в ваши объятия и попросить вас рассказать мне, в чем мое преступление; но я боялся, что эти объятия оттолкнут меня….
