Зато Ашоту удавались умилительные тексты. Например, у нас в штабе жил кот, и из-под пера Ашота вышел замечательный сентиментальный и пошлый текст о том, что город Дзержинский «и есть сейчас этот рыжий оборванец, которому нужен хозяин. Заходите к нам, погладьте его». Мы исправляли друг за другом ошибки, редактировали. Потом за дело бралась Елена, жена начальника кампании. Она почему-то меня невзлюбила, хотя я писал больше других.
– По глазам видно, что жопу лизать не умеешь, – негодовал Ашот.
Еще с нами работал медленный парень Игорь, как и Ашот с Зоберном, выпускник Литературного, и его как раз полюбило начальство, потому что он был милый, но я не помню, чтобы он закончил хоть одну статью и чтобы она притом была опубликована в наших газетах или на ресурсах. Зато он все время писал и писал, как медленная и очень надежная машина, потом Ашот велел править, Игорь правил и правил.
Теперь я думаю, что ему отводилась роль талисмана, расслабляющего пупса. Он был большой, добрый, с легким свистящим дефектом речи. Мы ходили на обед в столовую, и я зачем-то начал есть рыбу. Все равно я продал душу дьяволу с этой работой, думал. Так пусть животные умирают в муках, это просто ад.
Вот и умер – Толик, старшая чилийская крыса. Только их отношения с Габликом наладились, они подружились, перестали драться и унижать друг друга. У них принято – если два самца живут вместе, – чтобы один проделал жестокие ебальные движения, не важно, попадая или нет в задницу. Но, короче, как в борьбе: тот, кто оказался на лопатках, больше не рыпается. Иерархия установилась, Толик стал главным, они общались друг с другом, а с людьми неохотно, и казалось, проживут восемь лет или сколько там им отведено. Все было спокойно. Но не сложилось. Оксана нашла новое жилье – недалеко от своей работы, на станции «Академическая», ей сдала квартиру женщина с работы. Получилось очень недорого, Оксане опять повезло и дальше будет везти с жильем. В один вечер я отпросился пораньше, проехал из одного пригорода в Москву, потом в другой пригород, и мы перевезли вещи и клетку с грызунами. Видимо, в дороге Толик перенервничал или его продуло, и он заболел. Этим омрачился переезд.
Несколько дней Толик не ел и вспух. Я почти всегда ночевал в Дзержинском, на съемной квартире для сотрудников, куда Оксана приезжала в свои выходные дни. По будням мы созванивались, обсуждали здоровье Толика. Габлик не подходил к нему, ел нормально.
Толик сидел в углу клетки. Оксана вызывала ветеринара, но тот лишь посоветовал через шприц вгонять в пасть Толику средство от гастрита в надежде, что его желудок заработает.
– И молиться звериному богу? – предположил я.
– И молиться, – согласилась Оксана.
В тот вечер я шел с работы мимо монастыря по этому тихому городу, и слезы катились в ноябрьскую темень. Люди переживают этот опыт в детстве, да. У меня была одна крыса, когда мне было двенадцать. В сорокасемиградусный мороз в моей родной Сибири у нас так плохо топили, что она замерзла насмерть и у нее вылез красный геморрой. Теперь я косвенно буду виноват в смерти еще одного грызуна. Не говоря о рыбе, которую начал есть.
Чтобы похоронить Толика, я купил лопатку в цветочном магазине. Мы положили тельце в коробку из-под мобильника и пошли к ближайшему от дома пустырю. Среди желтых листьев и засохшей травы нашел, как мне показалось, уютное место для могилки. Было совсем темно, капал мелкий холодный дождь.
Оксана подсвечивала.
– Скажи что-нибудь.
– Толик был хорошей крысой дегу. Один раз он прокусил мне палец, когда я разнимал их с его другом Габликом. Потом он заболел и умер. Прожил он на этом свете полтора года. В следующей жизни, возможно, он поднимется на ступень выше, станет собакой, человеком, а может быть, даже социальной сетью.
– Что за бред? – Оксана засмеялась, но я слышал всхлипы.
– Прости. У меня есть теория, что социальные сети – это следующее, после человека, на лестнице эволюции создание. То, что в пищевой цепочке выше нас.
– Копай давай, – она протянула мне коньяку.
Глотнул, меня замутило. Не пил коньяка с тех пор, как мы с Лидой друг друга обоссали. Воспоминание всплыло и опошлило мое горе. Я принялся копать лопаткой. Завоняло говном. От вкуса коньяка и запаха я немного блеванул рядом с выкопанной могилкой.
– Ты чего, родной? – спросила Оксана. – Ой, ты чего блюешь-то, хахаль мой?
– Подсвети сюда, пожалуйста.
Я испачкал правую кисть в дерьме. Воняло очень сильно, наверное, говно человека, а не собаки. Вспомнил, как мы с Сигитой хоронили щенка четыре года назад, вот так время пролетело – снова я гробовщик.
– Ладно, клади его. Я поищу лужу поглубже.
– Лопатку тоже помой.
