Мы остановились у Грибного ключа. Я дал ей попить воды — немного, чтобы вымыть изо рта вкус рвоты. Смывая следы со своей одежды, я по какой–то непонятной причине вдруг здесь, у Грибного ручья, задумался над тем, куда подевались костюмы фасона «зут»[30]
Вместе со Второй Мировой войной и сестрами Эндрюс[31]костюмы «зут» были очень популярны в начале сороковых годов. Наверное, просто ушли, как уходит любая мода.
Больной ребенок на тропе с озера Каролинских Поганок в июле 1961 года — гораздо важнее. С этим нужно что–то делать, больного ребенка нельзя оставлять одного в галактике среди комет, которые каждые 173 года сами пролетают мимо Земли.
После Грибного ключа малышку перестало тошнить; я нес ее на плечах по тропинке, заходя в тень, выходя из тени, переступая через множество других безымянных ключей, и когда мы добрались до озера Джозефуса, она уже совсем поправилась.
Она бегала по лагерю, таская перед собой здоровенную форель–головорезку; в ее руках рыба становилась похожа на арфу, которую несут на концерт, опаздывая на целых десять минут, и, как назло, ни автобуса, ни такси нигде не видно.
Calle de Eternidad[32] Мы шли из Хелатао, родины Бенито Хуареса[33] Вместо того, чтобы двинуться по дороге, мы выбрали петлявшую вдоль ручья тропку. Школьники из Хелатао сказали, что так будет короче.
Вода в ручье была чистой, но не совсем прозрачной, и временами тропа поднималась вверх довольно круто. По пути нам встречались люди, спускающиеся по той же тропе вниз, значит так действительно было ближе. Все они были индейцами и несли в руках какую–то поклажу.
Наконец тропа разошлась с ручьем, мы поднялись на холм и оказались у кладбища. Это был старый заброшенный погост, смерть и трава росли на нем вместе, как партнеры в танце.
На кладбище начиналась мощеная булыжником улица, которая вела в город Истлон (произносится ИстлОн), расположенный на вершине соседнего холма. До самого города на улице не было ни одного дома.
Здесь была макушка мира — дорога взбиралась на холм слишком круто. У входа в Истлон стоял дорожный знак, указывающий обратно в сторону кладбища, куда и направлялась из города эта улица, заботливо уложив на своем пути булыжники.
После подъема мы никак не могли отдышаться. Знак объявлял: Calle de Eternidad. Такая вот подсказка.
Далеко не всегда я путешествовал по экзотическим местам южной Мексики. Когда–то давно я был мальчишкой и работал на северо–западе страны у одной старой женщины. Ей было девяносто лет: по субботам, иногда после школы и летом во время каникул я помогал ей справляться с домашними делами.
Иногда она кормила меня завтраком: яйца с хлебом, у которого корочка была отрезана так тонко, словно это делал хирург, бананы с майонезом.
Старуха жила в доме, похожем на нее, точно брат–близнец. В доме было четыре этажа и не меньше тридцати комнат, в старухе же — пять футов роста и около восьмидесяти двух фунтов веса.
В гостиной стоял радиоприемник образца 20–х годов — единственная вещь в доме, внешний вид которой хотя бы отдаленно напоминал о нашем столетии, правда на этот счет у меня в голове имелись некоторые сомнения.
Очень часто машины, аэропланы, пылесосы и холодильники, сделанные в 20–х годах, выглядят так, словно они пришли из 1890–х. Красота современных скоростей отодвигает эти вещи в прошлое, заставляя их рядиться в одежду и мысли предыдущего века.
У старухи жил пес, но на него можно было не обращать внимания. Собака была такой старой, что казалась чучелом собаки. Однажды я пошел с ним в магазин. Всю дорогу у меня было такое чувство, будто я тащу за собой набитое соломой чучело. Я привязал его к чучелу пожарного крана, на которое оно пописало — чучелом струи.
Я пошел в магазин и купил для старухи какую–то ерунду. Кажется, фунт кофе и банку майонеза.
Главной моей обязанностью было вырубать канадский чертополох. Когда–то в 20–е годы (или это были 1890–е) моя хозяйка и ее муж ехали на автомобиле по Калифорнии; у бензоколонки они остановились и попросили залить в бак бензин.
— Не заинтересуют ли вас семена калифорнийских полевых цветов? — спросил заправщик.
— Нет, — ответил муж. — Только бензин.
— Понимаю, сэр, — сказал заправщик. — Но сегодня вместе с бензином мы продаем семена цветов.
— Ладно, — сказал муж. — Давайте сюда. Только не забудьте заправить машину. Бензин меня интересует больше.
— Вы не узнаете свой сад, сэр.
— Из–за чего, из–за бензина?
— Нет, сэр, из–за цветов.
Потом они вернулись на северо–запад и посадили в саду семена, из которых вырос канадский чертополох. Каждый год я вырубал его под корень, но он вырастал опять. Я лил на него яды, но он вырастал опять.
Проклятия становились музыкой для его корней. Подзатыльники были для него звуками клавесина. Канадский чертополох поселился в саду навеки. Спасибо тебе, Калифорния, за твои прекрасные полевые цветы. Я рубил их каждый год.
